"Confessiones" на Русском Языке, Книга Пятая

Прими же жертву исповеди моей, приносимую тебе движением языка моего (который ты сотворил и побудил исповедовать имя твоё), и излечи все кости мои, чтобы сказали они: «Господи, кто подобен тебе?» Ничего нового не сообщает тебе человек, исповедующий тебе то, что происходит в нём, ибо не спрятано закрытое сердце от взора твоего, и не отталкивает людская чёрствость руку твою, но ты смягчаешь её, когда захочешь, милосердствуя или отмщая – и нет никого, кто укрылся бы от жара твоего. Но пусть восхваляет тебя душа моя, чтобы полюбить тебя, и пусть исповедует тебе милосердие твоё, чтобы восхвалять тебя. Не перестаёт всё творение твоё воздавать тебе хвалу: ни всякий дух – устами, обращёнными к тебе, ни животные и неодушевлённые тела – устами тех, кто их созерцает. Да воспрянет в тебе от усталости душа наша, опираясь на творения, которые ты создал; минуя их, пусть дойдёт к тебе, который создал их так дивно. Там есть обновление и подлинная сила.

Пусть уходят и убегают от тебя в смятении, мятежники. Ты видишь их и рассеиваешь тени, и вот прекрасно всё, что с ними, а они одни лишь скверные. И чем же повредили тебе? В чём они обесчестили власть твою, целостную и справедливую от небес до краёв земли? Куда они бежали, когда бежали от лика твоего? Где ты не находишь их? Но бежали они, чтобы не видеть тебя, видящего их, и в слепоте своей натыкались на тебя, потому что ты не оставляешь ничего из того, что сотворил. На тебя натыкались несправедливые и справедливо устрашались, отдаляясь от кротости твоей, натыкаясь на твою праведность и повергаясь в твою суровость. Стало быть, не знают они, что ты всюду, и нет места, которое смогло бы тебя опоясать; ты единственный и явственный даже тем, кто ушёл далеко от тебя. Следовательно, пусть они обращаются к тебе и ищут тебя, ибо то, что они забыли создателя своего, не означает, что ты забыл своё творение: пусть обращаются к тебе. И вот же ты присутствуешь в их сердцах: в сердцах исповедующихся тебе, в сердцах бегущих к тебе и плачущих в твоём лоне после трудных путей своих. Ты легко утираешь им слёзы, а они плачут ещё больше и радуются в слезах, потому что ты, Господи, не какой-либо человек, не плоть и кровь, но ты, Господи, кто создал их, также воссоздаёшь и утешаешь их. И где же я был, когда искал тебя? Ты был передо мной, а я удалился даже от самого себя и не мог себя найти: насколько же труднее было мне найти тебя!

Расскажу я перед взором Бога моего о том двадцать девятом годе жизни моей. Уже прибыл в Карфаген некий манихейский епископ по имени Фавст, раскинув великую диавольскую сеть, и многие запутывались в её приманке сладкоречия. Это сладкоречие хвалил и я, отличая его, однако, от истинной сути вещей, которую я так жаждал постичь; я вглядывался не в словесный сосуд, но в то, какое знание предлагает мне отведать тот известный среди них Фавст. Молва же о нём сообщала мне заранее, что он был наиболее сведущим во всех почтеннейших учениях, а также самым эрудированным в свободных науках. И поскольку я прочитал многие книги философов и хранил нужное в своей памяти, я стал сравнивать некоторые их положения с теми длинными манихейскими баснями, и более вероятными казались мне выводы философов: ведь они могли приложить такое усердие, чтобы измерить временный мир, хоть и нисколько не нашли они Господа его. Ибо велик ты, Господи: ты благ к смиренному, а возвышенную учёность видишь издалека, не приближаешься, если не сокрушено наше сердце, а горделивые тебя не находят, даже если своей умелостью они считают звёзды и песчинки, измеряют звёздные просторы и исследуют пути светил.

Они высчитали и предсказали за много лет вперёд солнечные и лунные затмения: в какой день, в какой час, в какой мере. И не обманули их эти вычисления, ведь всё случилось ровно так, как они и предсказали. И записали они законы, ими открытые, которые читают по сей день и предсказывают по ним, в каком году, в каком месяце этого года, в какой день этого месяца и в какой час этого дня затемнится луна или солнце, и в какой своей части: и всё произойдёт так, как и предсказывается. Удивляются этим вещам люди и поражаются проходимцы, ликуют и превозносятся сведущие, нечестивою гордыней отступающие от тебя и теряющие свет твой: так задолго предвидя затмение солнца в будущем, они не видят своего же затмения в настоящем (ибо не разыскивают они кропотливо, откуда в них такой задаток, которым они разыскивают эти вещи), и найдя, что сотворил их ты, они не вручают себя тебе, чтобы ты мог сохранить то, что сотворил; не убивают себя для тебя такими, какими они сделались сами; не приносят в жертву превозносящиеся мысли свои как птиц и любопытство своё как морских рыб – любопытство, с помощью которого они бродят по тайным стезям пропасти; наконец, не забивают они самопотворствующие привычки свои как полевой скот, чтобы ты, о Боже, огонь поедающий, поглотил их мёртвые заботы, воссоздавая их для бессмертия.

Но не познали они пути, слова твоего, через которое ты сделал то, что они считают; тех, которые считают; чувство, которым они различают то, что считают; и ума, с помощью которого они считают: и мудрость твоя неизмерима. Сам же единорождённый стал для нас мудростью, справедливостью и освящением, и считался одним из нас, и платил подать кесарю. Не познали они этого пути, чтобы спуститься им от себя к нему и через него подняться к нему. Не познали они этого пути и считают себя вознесёнными и сияющими вместе со звёздами, и вот рухнули они на землю, и омрачилось их безумное сердце. Много истинного говорят они о твари, но истину же, создателя твари, не ищут благочестиво, и поэтому не находят – или, если находят, то, познав Бога, не как Бога его прославляют и благодарят, но растворяются в размышлениях своих и называют себя мудрыми, приписывая себе то, что является твоим; в самой извращённой слепоте они стараются приписать тебе то, что принадлежит им: переносят на тебя свою ложь, кто есть истина, изменяя славу нетленного Бога в сходство с образом тленных человеков, птиц, четвероногих и пресмыкающихся, и обращают истину твою в ложь, поклоняясь и служа твари больше, чем творцу.

Однако удерживал я в памяти много истинного, сказанного ими о самом творении, и видел я отчётливо, что их заключения могут быть подтверждены вычислениями, наблюдением за сменой времён и за видимым появлением звёзд. Я сравнивал эти положения со словами Мани, который писал об этих предметах в многочисленных произведениях, сумасшедший, и не увидел я в них разумного объяснения ни солнцестояниям, ни равноденствиям, ни затмениям, ни вообще хоть чему-то из того, что я изучил в книгах мирской мудрости. Этому мне велено было верить, что не только не совпадало с вычислениями и с тем, что я видел своими глазами, но резко от этого отличалось.

Господи Боже истинный, неужели тот, кто знает это, уже угоден тебе? Ибо несчастен человек, знающий это всё, но тебя не знающий; блажен же тот, кто знает тебя, даже если это он не знает. Кто действительно знает и тебя, и это, блаженнее не из-за своей науки, но уже блажен из-за знания тебя одного, если, познав тебя, он прославит и возблагодарит тебя как Бога и не растворится в своих размышлениях. Ибо лучше тот, кто обладает деревом и благодарит тебя за пользу от него, даже если он не знает, сколько в нём локтей высоты и на какую ширину оно раскинулось, чем тот, кто измеряет его и считает все ветви, но не обладает им, не знает и не любит создателя его. Так верному твоему принадлежит весь мир с его богатствами, и, как будто ничего не имея, он обладает всем, только лишь прильнувши к тебе, которому служит всё. Пусть он даже не знает, как вращается Большая Медведица, но глупо сомневаться, что он лучше, чем тот, кто измеряет небо, кто исчисляет звёзды и взвешивает элементы, но пренебрегает тобой, который всему назначил свою меру, число и вес.

Но кто же просил какого-то Мани писать об этих предметах, без знания которых и так можно обучиться благочестию? Ибо сказал ты человеку: «Вот, благочестие и есть мудрость». Конечно, Мани мог прекрасно овладеть наукой и быть совершенно несведущим в благочестии, но он не знал и саму науку, осмеливаясь, однако, преподавать её и вовсе не краснеть; следовательно, о благочестии он ничего и знать не мог. Ибо суетно хвалиться даже истинным знанием мирских теорий, но исповедоваться тебе – благочестиво. Сбившись с этого пути, он так много говорил об этих предметах, что его опровергли те, кто их действительно изучил; отсюда стало понятно, каково было его разумение в предметах менее доступных. Ибо не желал он, чтобы его оценивали низко, и осмеливался убеждать других, что Дух Святой, утешитель и обогатитель верных твоих, в полноте своего авторитета обитает лично в нём. Поэтому, когда его уличили в том, что он неверно говорил о небе, звёздах и движениях солнца и луны, кощунственность его попыток выступала явно, хотя это и не относится к учению религии; ведь он не только рассказывал о вещах, в которых был несведущ, но в своей безумной, горделивой тщетности говорил ложное, приписывая эти суждения словно божественному лицу – не кому иному, как себе.

Когда же я слышу, как тот или иной из братьев-христиан, не знающий этих вещей, в научных вопросах принимает одно за другое, я терпеливо взираю на этого человека, потому что вижу, что это ему не во вред, когда о тебе, Господи, творец всего, он не мыслит недостойное, и лишь ничего не знает о положениях и свойствах телесного творения. Во вред будет, если он решит, что это его мнение относится к сущности вероучения, и осмелится упрямо настаивать на том, чего не знает. И всё же, такую немощность в колыбели веры терпит материнская любовь, пока не возрастёт новый человек в мужа совершенного, которого не сможет увлечь ветер всякого учения. Но кто же не сочтёт ненавистным и отвратительным безумие человека – учителя, основоположника, вождя и главы тех, кого он убеждал насчёт этих вещей, который осмелился стать таким, что те, кто следовал за ним, думали, что следуют не за каким-то человеком, а за твоим Святым Духом; кто, говорю, не сочтёт ненавистным безумие человека, если бы где-либо его уличили во лжи? Но всё же, мне и самому не было вполне ясно, ежели согласно его словам можно было объяснить смену долгих и коротких дней и ночей, саму смену дня и ночи, затмения светил и прочие явления этого рода, о которых я вычитал из других книг; а если и можно было, то мне не было ясно, ежели его объяснения соответствовали действительности или нет, но в вопросе веры предпочёл бы я его авторитет, убеждённый в его святости.

И почти девять лет, скиталец, я прислушивался к манихеям, распростёртым чувством напряжённо ожидая самого Фавста. Когда я спрашивал об этих вещах других из манихеев, с кем мне довелось разговаривать, и их ответы не удовлетворяли меня, то они обещали мне встретиться с ним, чтобы в личной беседе он мне с величайшей лёгкостью и ясностью ответил на эти и более сложные вопросы, которые я захочу ему задать. Когда же он прибыл, то увидел я в нём располагающего человека с приятной речью, умевшего говорить ровно о том же, о чём говорили остальные манихеи, но намного сладостнее. Но какая была польза к утолению жажды моей от этого изящнейшего виночерпия драгоценных чаш? Уже пресыщены были подобными вещами уши мои: мне они не казались лучше потому, что были лучше произнесены; истинными, потому что были произнесены красноречиво; и не казалась мне мудрой душа, если имела складное выражение лица и подобающую речь. Те, однако, кто обещал мне Фавста, не были хорошими судьями, и поэтому казался он им опытным и мудрым только потому, что услаждал их своей речью. Знал я и другую породу людей, которым даже истина казалась подозрительной, и которые не успокаиваются, даже если облечь её в связные и гладкие слова. Меня же ты уже научил, мой Боже, дивными и скрытыми путями (и поэтому я и верю, что научил меня ты, потому что это истинно, и никто, кроме тебя, не есть учитель истины, где бы и откуда бы ни появился её свет), уже научился я от тебя, что не стоит считать что-либо истинным, если об этом сказано красноречиво, и не стоит считать что-либо ложным, если нескладно об этом прозвучали чьи-то уста, и наоборот: не будет что-либо истинным, если об этом возвестится неуклюже, и не будет что-либо ложным, если блестящими окажутся слова. Отсюда мудрость и глупость подобны полезной и вредной пище, а слова же, изысканные и простые, подобны сосудам городским и деревенским, в которых можно подавать как ту, так и другую пищу.

И утолялась жажда моя, с которой ожидал я столько времени этого человека, утолялась движением и пылом его рассуждений, складными словами, легко находившимися для выражения его мыслей. Наслаждался я и с многими, или даже больше других, расхваливал его и превозносил, но досадовал, что не мог в толпе слушающих вступить с ним в диалог и разделить тревогу моих вопросов, в дружелюбной манере принимая и возвращая слово. Когда же я всё-таки смог завладеть его ушами вместе с моими соратниками, в такое время, в которое не было бы неуместно взаимное обсуждение, когда я спросил его о том, что меня волновало, то узнал я, прежде всего, человека несведущего в свободных искусствах, знавшего только грамматику, да и её на посредственном уровне. И поскольку он прочитал несколько цицероновских речей, самое малое количество книг Сенеки и некоторое количество поэм, а также книг из своей секты, написанных хорошо и по-латыни, и поскольку он ежедневно упражнялся в своей болтовне, то отсюда обрёл красноречие, которое становилось ещё более приятным и соблазнительным вследствие его умелого распоряжения своим талантом и некоторой природной очаровательности. Так ли это, как я вспоминаю, Господи мой Боже, судья совести моей? Перед тобой стоит сердце моё и воспоминание моё; ты уже тогда вёл меня в глубокой тайне промысла твоего, и обращал пред лицом моим бесчестные пути мои, чтобы я их увидел и возненавидел.

После того, как он уже в достаточной степени явился мне малосведущим в тех искусствах, в которых я считал его знатоком, я стал терять надежду, что он сможет открыть и объяснить мне то, что меня тогда волновало; даже не зная эти вещи, он всё ещё мог обладать истиной благочестия, но только если бы не был манихеем. В самом деле, книги их полны самыми длинными баснями о небе, звёздах, солнце и луне; хотя мне очень этого хотелось, я уже не надеялся, что он сможет сравнить всё это с вычислениями, прочитанными мною в других книгах, и подробно разъяснить, лучше ли объяснения Мани или хотя бы равноценны другим. Когда же мне довелось предложить ему эти вопросы для рассмотрения и обсуждения, он со здоровой скромностью не осмелился взвалить на себя такую ношу: ибо знал, что этого он не знает, и не краснел сознаться в этом. Он был не из тех многочисленных болтунов, которых я терпел прежде – болтунов, осмеливавшихся учить меня этим вещам, ничего не имея сказать по существу. Он действительно имел сердце, пусть и не обращённое к тебе в правде, но хотя бы не слишком неосторожное в отношении самого себя. Он не был вовсе неосведомлён о своей неосведомлённости, и не хотел в порывистом споре загнать себя туда, откуда нет ни выхода, ни лёгкого возврата: за это он понравился мне ещё больше. Ибо красивее умеренность исповедующейся души, чем то, что я желал знать. Таким я застал его во всех более сложных и тонких вопросах.

Таким образом, утратив то прежнее рвение, которое я направлял на чтение произведений Мани, я отчаялся ещё больше относительно других из тех учителей, когда знаменитый Фавст оказался таким несведущим во многих вопросах, которые меня тревожили. Я начал проводить с ним досуг, разделяя его пылкое увлечение теми книгами, которые я, в то время карфагенский ритор, преподавал подросткам. Читал же я с ним те книги, о которых он слышал и которые желал прочесть – или те, которые я находил подходящими для такого склада ума. В остальном я, войдя в общение с этим человеком, прекратил все свои попытки продвинуться в этой секте, однако совсем от этих людей не отошёл: не найдя ничего лучше, я, как-то уже влившись в это общество, решил довольствоваться им – пока по воле случая не засветится что-либо, что будет более достойно моего выбора. Так тот Фавст, кто стал для многих силком смерти, не желая и не зная, уже начал освобождать меня от того, что меня связывало. Ибо руки твои, мой Боже, в скрытом провидении твоём не оставляли душу мою, и из крови сердца своего приносила за меня матерь моя денно и нощно в жертву тебе свои слёзы, и чудным образом ты поступил со мною. Ты так поступил со мною, ибо Господом выправляется поступь человека, и он благоволит пути его. Ибо какое есть средство для спасения, кроме руки твоей, руки, исправляющей то, что ты создал?

Поступил ты так со мной, что меня убедили переехать в Рим и лучше там преподавать то, что я преподавал в Карфагене. И не премину я исповедать тебе, что убедило меня это сделать, ибо и в этих событиях достойны размышления и проповеди глубочайшие тайны промысла твоего и столь явное милосердие твоё к нам. Захотел я отправиться в Рим не из-за того, что он предлагал мне больший заработок и более видное место, как мои друзья мне говорили (хотя и это влекло тогда душу мою), но то было главной и почти единственной причиной, что я услышал, что подростки учатся там тише, и что они сдерживаются более упорядоченной дисциплиной и не смеют каждый раз врываться в помещение к чужому учителю; впрочем, они даже не входят, если тот не разрешит. В Карфагене же, наоборот, царит распущенность и вседозволенность учащихся. Они бесстыдно вламываются и, словно обезумев, нарушают порядок, установленный учителем для пользы каждого из учащихся. С удивительною грубостью совершают они множество обид, которые бы наказывались законом, если бы не покровительство обычая; то делает их ещё более жалкими, что поступают они так, будто это дозволено, хотя по закону твоему вечному никогда дозволено не будет, и думают, что они делают это в полной безнаказанности – но делая это, они наказываются собственною слепотой и терпят несравненно худшее, чем то, что делают. Когда я учился, я не хотел перенимать эти нравы; когда я преподавал, я был вынужден терпеть их у других. Поэтому мне и хотелось отправиться туда, где такое не происходит, как говорили мне все те, кто знал об этом. На самом же деле, ты, надежда моя и доля моя на земле живых, побудил меня переменить место на земле для здравия души моей: в Карфагене разил меня плетью, понуждая уйти оттуда, а в Риме предлагал соблазны, которыми завлекал меня через людей, любящих мёртвую жизнь – людей, тут делающих безумия, там обещающих тщетное – и для исправления поступи моей скрытно пользовался нашей извращённостью. Ибо те, кто прерывал покой мой, были слепы мерзким сумасбродством; те, кто звал меня к иному, помышляли о мирском; я же ненавидел истинное страдание в одном месте и жаждал ложного счастия в другом.

Но ты знал, Боже, почему я уезжал отсюда и шёл туда, но не подал никакого знака ни мне, ни матери, которая горько плакала о моём отъезде и провожала меня до самого моря. Она крепко ухватилась за меня, чтобы или вернуть меня, или поехать со мною, но я её обманул: я сочинил, что я не хотел оставить друга, пока он не отплывёт с поднявшимся ветром – и соврал я матери, и такой матери! И ускользнул от неё, потому что и это отпустил ты мне, милосердно сохранивший меня, полного мерзкой скверны, от морских вод, и приведший меня к водам благодати твоей – к водам, омывшись которыми я осушил потоки материнских слёз, орошавших тебе ежедневно землю за меня. Она отказывалась возвращаться без меня, и с трудом уговорил я её пробыть эту ночь в часовне святого Киприана, которая находилась рядом с нашей лодкой. Но этой же ночью я втайне отплыл, а она нет; она осталась, молясь и плача. И о чём она просила тебя, Боже мой, с такими слезами, как не о том, чтобы ты не позволил мне отплыть? Но ты, в глубинах решений своих, слыша главное желание её, не позаботился устроить то, что она тогда просила – чтобы сделать меня таким, каким она просила сделать всегда. Подул ветер и наполнил паруса наши, скрыв берег от нашего зрения, на котором она утром сходила с ума от горя, наполняя жалобами и плачем уши твои, презиравшие это. Меня ты влёк по зову страстей моих, чтобы их остановить, а её горе справедливо хлестало плетью её плотское желание. Ибо полюбила она моё присутствие по-матерински, но гораздо больше, чем многие другие матери, и не знала, сколько радости готовишь ты ей моим отсутствием. Не знала, и поэтому плакала и стенала, и в этих муках сказывалось в ней наследие Евы: мать искала в стенаниях то, что в стенаниях она породила. И всё же, после обвинений меня в обмане и жестокости, она ушла обратно молиться тебе за меня и вернулась к своим заботам, а я двигался в Рим.

И вот, настигла меня там плетью телесная болезнь, и шёл я уже в преисподнюю со всеми своими беззакониями, которые совершил я против тебя, против себя и против других – с беззакониями серьёзными и многочисленными, наложившимися на оковы первородного греха, из-за которого умираем все мы, рождённые в Адаме. Ибо ещё не отпустил во Христе ты мне ни одного из тех грехов, и не упразднил ещё он на кресте вражду, которую я вёл с тобой грехами своими. Ведь как бы он упразднил её на кресте призрака, в которого я верил заместо него? Насколько ложной казалась мне его плотская смерть, настолько действительной была смерть души моей, и насколько действительной была его плотская смерть, настолько ложной была жизнь души моей, не верившей в это. И со всё более усиливающейся лихорадкой я шёл, и шёл в погибель. И куда бы я ушёл, если бы тогда покинул своё тело – как не в огонь и мучения, достойные дел моих, в справедливости порядка твоего? Моя мать не знала тогда об этом, и всё-таки молилась за меня в моё отсутствие; а ты, вездесущий, слышал её там, где она была, и сжаливался надо мною там, где был я, чтобы восстановил я здоровие своего тела, ещё носившего больное, кощунственное сердце. Ибо не желал я в такой опасности принять крещение твоё, и лучше был я мальчиком, когда я требовал его от материнского благочестия, как я уже вспоминал и исповедывал тебе. Вырос я на позор себе; сумасшедший, насмехался я над помощью медицины твоей, но не позволил ты мне умереть двойною смертью – если бы эта рана поразила сердце матери, оно никогда бы не излечилось. Ибо не могу я вполне выразить, насколько сильно она меня любила и с какою большею тревогой заботилась она о моём духовном рождении, чем о рождении телесном.

Иначе не вижу я, как бы она оправилась, если такая моя смерть всё-таки бы пронзила самые глубины любви её ко мне. Где бы были такие горячие, такие частые молитвы без перерыва? Нигде, кроме как у тебя. Или же верно ты, Боже милосердий, презрел бы сокрушённое и смиренное сердце чистой и скромной вдовы, прилежно творившей милостыню, заботящейся о святых твоих и служившей им, не терявшей ни дня принесения жертвы к твоему алтарю; дважды в день, утром и вечером, без единого пропуска приходившей к тебе в церковь, но не для пустых сплетен и старушечьей болтовни, а чтобы услышать тебя в словах твоих, и чтобы ты услышал её в её молитвах? Неужели ты, чьим даром она была такой, презрел бы её слёзы и не подал помощи своей, неужели ты презрел бы слёзы той, которая просила у тебя не золота и серебра, не каких-то других бренных и преходящих благ, а спасения души сына своего? Отнюдь нет, Господи. На самом деле, ты пребывал с ней и слышал её, и делал всё порядком своим, которым предопределил это сделать. Неужели ты обманул бы её в тех видениях и ответах твоих – как в тех, про которые я уже рассказал, так и в тех, о которых не рассказал – которые она держала в верном сердце своём и всегда в молитве подносила тебе как твою подпись? Ибо тем, кому ты отпускаешь все долги, ты соизволяешь быть ещё и должником обещаний, ведь во веки милость твоя.

Ты исцелил меня от той болезни и спас сына служанки твоей – пока ещё только телесно, чтобы был тот, кому подаришь ты спасение лучшее и более надёжное. И присоединился я тогда в Риме к компании «святых», обманутых и обманывающих, и в этот раз не только к «слушающим», в числе которых был и тот, в доме которого я болел и выздоравливал, а ещё и к тем, кого называют «избранными». До сих пор мне ещё казалось, что грешим не мы, а какая-то другая природа в нас, и услаждалась гордыня моя тем, что я не причастен к вине, ежели сотворил что-нибудь плохое; вместо того, чтобы исповедовать содеянное, чтобы исцелил ты душу мою, ибо та грешила против тебя, я любил оправдывать себя и обвинять что-то другое, что было со мной, но чем я сам не был. На самом же деле, это был весь я, но нечестие моё разделило меня и поставило против меня самого: и тот был грех неисцелимее, которым я считал, что я не грешу, и та неправда омерзительная, которой я предпочитал, чтобы ты, Боже всемогущий, оказался побеждён во мне на погибель мою, чем то, чтобы я был побеждён тобою во спасение моё. Ибо не поставил ещё ты охрану устам моим и ограду воздержания вокруг губ моих, дабы не уклонилось сердце моё в дурное слово для оправдания своих грехов, совершаемых с людьми, делающими беззакония. По этой причине я ещё общался с теми «избранными», но уже отчаялся продвинуться в этом ложном учении – в том самом, которым я решил довольствоваться, пока не найду что-нибудь получше – и уже держался за него всё слабее и небрежнее.

И даже зародилась во мне мысль, что наиболее разумными из философов были те, которые называются академиками, считавшими, что всё подлежит сомнению и что никакая истина вообще не доступна человеческому восприятию. По крайней мере, мне тоже казалось несомненным, что они придерживались именно таких взглядов, как им обычно приписывают; их действительное намерение мне пока что было непонятно. Я не упускал случая подавить в хозяине дома, где я жил, эту его чрезмерную доверчивость, которую я чувствовал в нём по отношению к манихейским басням, которыми полны их книги. Я продолжал, однако, пользоваться их дружбой – больше, чем дружбой тех, кто не был вовлечён в эту ересь, но уже не защищал её своим прежним пылом. И всё же, дружба с ними (ибо много их скрывал в себе Рим) делала меня ленивее по отношению к поиску другого – меня, прежде всего отчаявшегося найти истину в церкви твоей, Господи неба и земли, создатель всего видимого и невидимого, в церкви, из которой они меня отвратили. Великим позором виделось мне верить, что ты имел человеческую фигуру и был заключён в пределы очертаний наших членов, и когда желал я думать о моём Боге, я не мог представить себе ничего другого, кроме как телесную груду (ибо мне не казалось тогда вероятным, что есть нечто, что в принципе не имеет телесной оболочки), что и было главной и почти единственной причиной безысходного заблуждения моего.

Отсюда я воображал себе некоторую злую субстанцию, представляющую собой мерзкую и бесформенную груду – то плотную, которую они, манихеи, называли землёй, то редкую и тонкую, как воздух, которую они представляют злым разумом, ползающим по той земле. И поскольку какое-то благочестие тянуло меня верить, что добрый Бог не создал никакой злой природы, то постановил я, что есть две супротивные друг другу груды, обе бесконечные, но злая груда поуже, а добрая пошире, и из этого тлетворного начала следовали за мною остальные богохульства. Когда осмеливался разум мой обратиться снова к католической вере, меня отталкивало от неё, потому что не была католическая вера такой, какой я о ней думал. И весьма благочестивее казалось мне верить, что ты, мой Боже, которому исповедуются из меня милосердия твои, бесконечен всеми другими частями – хотя я был вынужден признать тебя ограниченным в той части, где тебе противостояла громада зла – чем верить, что ты во всех отношениях ограничен формами человеческого тела. Поскольку я, незнающий, думал тогда, что зло есть не только некая субстанция, но ещё и субстанция телесная (ибо и о разуме я не мог думать иначе, как о тонком теле, разлитом, однако, в пространстве), то лучше казалось мне верить, что ты не создал никакого зла, чем верить, что из тебя происходит то, что я считал злом. Самого же спасителя нашего, единорожденного сына твоего, направленного к нам для нашего спасения, я принимал исшедшим из твоей светозарной громады – да так принимал, что не желал верить о нём ничему, что не соответствовало моей тщетной фантазии. Я также считал, что такая его природа не может быть рождена от Девы Марии, не смешавшись с плотью. Мне не виделось, что та природа, которую я себе воображал, могла смешаться и в то же время не оскверниться. Таким образом, я боялся поверить в его воплощение, чтобы случайно не пришлось признать, что он осквернился от плоти. Сейчас верные слуги твои ласково и любовно посмеются надо мной, если прочитают эти мои исповеди, однако таким был я.

Отсюда я считал, что невозможно защитить те части в писании твоём, которым противились манихеи. Тем не менее, иногда я всё-таки хотел обсудить каждую из них с тем, кто хорошо осведомлён в тех книгах, и узнать, что он думает по этому поводу. Ещё в Карфагене меня начали колебать рассуждения некоего Элпидия, открыто спорящего с теми же манихеями, бравшего такие аргументы из писания, которые было совсем нелегко опровергнуть. И совсем уж слабыми казались мне ответы манихеев, которые они, однако, неохотливо высказывали открыто – что Новый Завет полон лжи, которую посеяли некоторые люди, хотевшие привить к христианской вере иудейский закон. Они, однако, сами не предоставляли ни одного подлинного текста. Меня же, прежде всего, держали связанного и задыхающегося эти телесные громады, под которыми я, думающий о них, не мог вдохнуть чистый и простой воздух истины твоей.

Я усердно взялся за дело, ради которого приехал: преподавать в Риме риторику. Сперва я собирал учеников у себя дома, которым и через которых я начал становиться известным. И тут понял я, что было в Риме нечто другое, чего мне не приходилось терпеть в Африке. Действительно, я не испытывал в Риме хулиганства от распущенных подростков, но мне говорили: «Чтобы не платить своему учителю, подростки собираются в группу и сговариваются, чтобы перейти к другому; у этих предателей слова любовь к деньгам ценится больше, чем справедливость». Возненавидело их сердце моё, хотя и не совершенной ненавистью. Возможно, ненавидел я больше то, что предстояло терпеть от них мне, чем то, что они наносили вред другим. Тем не менее омерзительны эти люди: они коснеют в разврате вдали от тебя, любя преходящую забаву и грязную наживу, которая пачкает руку, прикасающуюся к ней; обнимая этот ускользающий мир, они презирают тебя, всегда пребывающего и зовущего к себе, прощающего возвращающихся к тебе блудниц души человеческой. И теперь мне ненавистны такие безнравственные и развращённые люди, хотя и люблю я их, желая их исправления: пусть деньгам они предпочтут науку, которой их обучают, а науке, предпочтут тебя истинного, преизбыток надёжного блага и самый нерушимый мир. Но тогда я больше ненавидел их злыми предо мной, чем хотел, чтобы они стали добрыми перед тобой.

После того, как из Медиолана было послано сообщение к префекту Рима, чтобы найти для их города учителя риторики, которому полагался проезд на казённых лошадях, я начал искать этого места с помощью тех же манихеев, пьяных своими вымыслами (от которых мне предстояло отойти, но ни один из нас не знал об этом); Симмах, бывший тогда префектом, должен был отпустить меня, испытав и одобрив меня по произнесённой речи. И приехал я в Медиолан к епископу Амвросию, которого считали одним из лучших людей в мире, благочестивому служителю твоему, чьё красноречие усердно подавало тогда лучшее зерно твоё, радовало маслом и трезво опьяняло вином народ твой. К нему ты вёл меня в неведении, чтобы через него пришёл я ведающий к тебе. По-отцовски принял меня тот Божий человек, и по-епископски возлюбил он путешествие моё. И начал я его любить, сперва не как учителя истины, которую я так отчаялся найти в церкви твоей, а как человека, хорошо расположенного ко мне. И я тщательно наблюдал за ним, когда он дискутировал на публике, но не с той целью, с какой следовало, а скорее наблюдая за его красноречием: достойно ли оно было славы своей, переоценено или недооценено; я был одержим его словами, а их наполнением не интересовался и даже пренебрегал. И наслаждался я прелестью его речи – более учёной, но менее беззаботной и ласкающей, чем речь Фавста. По содержанию же их нельзя было сравнивать, ибо когда тот уходил в манихейские обманы, этот здраво учил о спасении. Но далеко от грешников находится спасение: таким был я, и всё же, не зная, я постепенно приближался к нему.

Да, я не суетился узнать то, о чём он говорил, но хотел знать только то, как он говорил, потому что такой оставалась моя пустая забота – я уже отчаялся, что у человека вообще есть путь к тебе. Но до разума моего одновременно со словами, которые я любил, начали доходить ещё и их смыслы, которыми я пренебрегал, ибо не мог я их разделить. И когда открыл я сердце к принятию его красноречия, я вместе с тем принимал и истинность его слов, но постепенно. Сперва я начал видеть, что эти мысли можно защищать, и я больше не считал, что католическая вера, в защиту которой, как мне казалось, нечего было возразить нападавшим на неё манихеям, утверждается безо всякого стыда. Один раз, и другой, и третий я слышал, как он растолковывал загадочные места Ветхого Завета, чьё буквальное прочтение меня убивало. Услышав духовные истолкования многих мест в тех книгах, я начал винить своё отчаяние – именно то убеждение, что невозможно противостоять тем, кто ненавидит закон и пророков и насмехается над ними. Однако не думал ещё я, что мне следует держаться католического пути по той причине, что и у него есть свои учёные сторонники, которые могли подробно и разумно опровергать возражения; но и не начал я осуждать манихейство, которого я всё ещё придерживался, потому что я считал, что защищающиеся стороны равны по силе. Католическая вера уже не казалась мне побеждённой, но ещё не представлялась победительницей.

Тогда я усиленно приложил разум свой к тому, чтобы как-либо, через какие-либо верные доказательства изобличить манихеев во лжи. Ежели бы мог я представить себе духовную субстанцию, то сразу бы развалились все их построения и отбросились бы прочь из души моей, но не мог я этого сделать. В это же время, всё больше и больше рассуждая об этом и делая сравнения, я постановил, что многие философы имели гораздо более вероятные мнения о самом телесном мире и всей природе, воспринимаемой плотскими чувствами. Итак, словно академик, во всём сомневающийся и во всём колеблющийся – каковыми их считают люди – я постановил, что мне необходимо отстать от манихеев, не считая в то время сомнения моего, что мне нужно оставаться в той секте, которой я уже противопоставил не одного философа. Этим философам, однако, я всецело отказывался доверять лечение томления души моей, ибо не были они со спасительным именем Христовым. Поэтому решил я оставаться катехуменом в католической церкви, открытой для меня родителями моими, пока не просветит мне что-нибудь надёжное и не укажет путь.