"Confessiones" на Русском Языке, Книга Шестая

hirrolot

Nov 22, 2026

6.1.1

Надежда моя от юности моей 1, где же ты являлась мне и куда ушла 2? Или же, верно, не сотворил ты меня и не различил от четвероногих и не сделал меня разумнее птиц небесных 3? И скитался я по мраку и скользким стезям 4, и искал тебя вне себя, и не находил я Бога сердца моего 5. И дошёл я до глубины морской 6 и разуверился, отчаявшись найти истину. Уже приехала ко мне мать, сильная в благочестии, последовав за мною по суше и по морю 7, во всех опасностях уверенная в твоей защите. Она утешала во время морских бедствий самих моряков, которые обычно утешают неопытных мореплавателей, когда те пугаются, и обещала им благополучное прибытие – ибо так ты обещал ей в видении. Она нашла меня в большой опасности: я совсем отчаялся найти истину; когда же я рассказал ей, что я уже не манихей, но ещё не католик-христианин, она преисполнилась радости, однако не восприняла эти новости как нечто неожиданное. Ибо при всём моём жалком положении в том она была уже спокойна, что оплакивала меня перед тобой как мёртвого — которому, однако, ты уготовил воскрешение. Словно на погребальных носилках она мысленно подносила меня к тебе 8, чтобы сказал ты сыну вдовы: «Юноша, тебе говорю: встань! 9» – и оживёт он и начнёт говорить, и отдашь ты его матери его 10. Нисколько не затрепетало сердце её бурным ликованием, когда услышала она, что уже в значительной части свершилось то, о чём она просила тебя ежедневно, видя, что я ещё не обрёл истины, но уже ушёл от лжи. Она спокойно отвечала мне, что была твёрдо уверена во Христе в том, что ты, кто обещал всё, дашь мне то, что оставалось, и что прежде, чем она уйдёт из жизни, она увидит меня верующим католиком – это она сказала мне. Тебе же, источник милосердий, она воздавала молитвы и всё более частые слёзы, чтобы ты ускорил помощь свою 11 и просветил тьму мою 12; всё чаще она бежала в церковь ловить каждое слово Амвросия, у источника воды, текущей в жизнь вечную 13. Ибо возлюбила она человека этого как ангела Божия 14, узнав, что это благодаря ему пришёл я в это ветвящееся течение, и точно верила, что в этот опасный час, который врачи называют критическим, оно вытащит меня из болезни в здравие.

6.2.2

Итак, по существующему в Африке обычаю к могилам святых она принесла кашу, хлеб и чистое вино, но привратник воспрепятствовал ей в этом. Поняв, что это запрет епископа, она приняла это так благочестиво и послушно, что я сам дивился, как легко она стала осуждать собственный обычай, вместо того чтобы оспаривать этот запрет епископа. Ибо не владело пьянство духом её, и любовь к вину не подстрекала её ненавидеть истину, как это бывает со многими мужами и жёнами, которых тошнит от трезвых напевов, как пьяниц от разбавленного вина. Но когда приносила она корзину с обрядовыми яствами, чтобы сперва вкусить их, а затем раздать, то ставила она лишь маленький кубок вина, разбавленного по её весьма умеренному вкусу, и отпивала из него в знак почтения. Если же было много могил усопших, которые полагалось почтить подобным образом, то она носила с собой всё тот же единственный кубок и ставила его у каждой могилы, чтобы разделить вино с бывшими при ней близкими. И так пили они малыми глотками вино, уже не только сильно разбавленное водой, но и совсем потеплевшее: ибо искала она там благочестия, а не удовольствия. Поэтому, когда стало ясно, что наиславный проповедник и страж благочестия запретил это делать даже тем, кто справлялся с этим трезво – чтобы случайно не дать возможность пьяницам напиваться до бесчувствия, и потому что эти своего рода поминки по усопшим имели сильное сходство с языческим суеверием – она воздержалась от этого наиболее охотно, и заместо корзины, полной земных плодов, научилась приносить к могилам мучеников сердце, полное более чистых молитв, и подавать нуждающимся сколько могла, чтобы таким образом совершалось причащение тела Господа, подражая страстям которого были принесены в жертву мученики и увенчаны. И всё-таки кажется мне, Господи мой Боже (и открыто сейчас перед тобой сердце моё, исповедывающее эту вещь), что, возможно, моя мать бы не так просто послушалась этого запрета, ежели бы он исходил от того, кого она любила меньше, чем Амвросия. Ибо его она любила в высшей степени за спасение моё, а её он любил за её религиозный образ жизни, потому что, пылая Духом 15 и подвигаясь в добрых делах 16, она так часто навещала церковь, что он то и дело разражался похвалами в её адрес, когда видел меня, поздравляя меня с тем, что у меня есть такая мать. Но не знал он, каков у этой матери сын, который сомневался во всём этом и не думал, что можно в принципе найти путь к жизни 17.

6.3.3

Я ещё не стенал, молясь, чтобы ты пришёл ко мне, но разум мой уже находился в беспокойном поиске и размышлении. Самого Амвросия я принимал за счастливого человека в этом веке, которому властные люди воздавали такой почёт; однако такое его безбрачие казалось мне тягостным. Но какую надежду носил он в себе, какую борьбу вёл с искушениями самого своего высокого положения, какое утешение находил в невзгодах и какую сладостную радость вкушал, пережёвывая хлеб твой тайными устами сердца своего – об этом я не догадывался и это не испытывал, и не знал он ни волнений моих, ни той ямы, в которой мне грозила погибель 18. Ибо не мог я расспрашивать его о том, о чём хотел, и так, как хотел: от ушей его и уст отделяли меня толпы людей, приходивших со своими делами, чьим немощам он служил. Когда же он не был с ними, а таких минут было совсем немного, то он подкреплял или тело необходимой пищей, или разум чтением. Но когда он читал, глаза его скользили по страницам, а сердце вникало в смысл; голос же и язык его покоились. Часто, приходя к нему (ибо никому не возбранялось входить, и не было обычая докладывать ему о том, кто пришёл), мы видели, что он читает вот так, молча, и никак иначе. Посидев в долгом молчании (ибо кто осмелился бы стать обузой для столь сосредоточенного человека?), мы уходили и предполагали, что в то малое время, которое он находил для подкрепления души своей, отдыхая от шума чужих дел, он не желал отвлекаться ни на что другое. Возможно, он также опасался, что, если кто-нибудь будет слушать с напряжённым вниманием, ему придётся ещё и объяснять то, что читаемый им автор выразил не вполне ясно, или разбирать какие-нибудь более сложные вопросы, и тогда, потратив на это время, он прочтёт меньше книг, чем хотел бы. Впрочем, более веской причиной читать молча могло быть и его желание поберечь голос, который у него очень легко садился. Но какими бы ни были побуждения этого мужа, эти побуждения, несомненно, были добрыми.

6.3.4

Но мне, однако, не представлялось никакой возможности вдоволь расспросить столь святого оракула твоего, сердце его, о том, о чём я желал – кроме тех случаев, когда было достаточно выслушать краткий ответ. Мои волнения, чтобы излиться перед ним, требовали, чтобы он был вполне свободен от своих дел, но таковым я его никогда не находил. Я слушал его каждое воскресенье, когда он перед народом верно изъяснял слово истины 19, и всё больше и больше убеждался, что можно развязать все узлы хитрой клеветы, которые те наши обманщики завязывали против божественных книг. Когда же узнал я ещё и то, что духовные сыны твои, которых ты благодатью возродил от матери, католической церкви, иначе понимают слова о сотворении тобою человека по образу твоему 20 и не верят и не мыслят тебя ограниченным формой человеческого тела (хотя я ещё не подозревал, даже отдалённо и гадательно 21, что представляет собой духовная субстанция), тогда я, радуясь, покраснел от стыда, что столько лет лаял не против католической веры, а против вымыслов плотских размышлений. Ибо в том был я безрассуден и нечестив, что с обвинением говорил о том, чему должен был учиться вопрошанием. Ты же, самый высокий и самый близкий, сокровеннейший и явственнейший, не имеешь членов, одни из которых были бы больше, а другие меньше, но везде пребываешь целиком и нигде не имеешь места, и, конечно, не имеешь такого телесного облика; и всё же сотворил ты человека по образу твоему 22, и вот он от головы до ног занимает место.

6.4.5

Пока я не знал, каким образом существует этот образ твой, я бы лучше стучался и спрашивал 23, как следует верить, а не насмехался и возражал, будто верят именно так, как я считал. И поэтому тем острее грызла сердцевину мою тревога о том, за какую надёжную истину мне стоит держаться, чем больше стыдился я того, что так долго, высмеянный и обманутый обещанием надёжных истин, в детском заблуждении своём и упрямстве болтал о столь многих сомнительных вещах как о чём-то несомненном. Ибо то, что эти вещи суть ложь, мне стало ясно позже; несомненно же было то, что они сомнительны, и что я принимал их за несомненные, когда слепыми упрёками своими обвинял твою католическую церковь. И хотя я ещё не убедился в том, что она учит истине, всё же она не учила тому, в чём я её так сурово обвинял. Итак, я смущался и обращался к тебе 24, и радовался, Боже мой, что единственная церковь, тело единорождённого твоего 25, в которой мне, младенцу, было дано имя Христа, не мыслила младенческими нелепостями, и в своём здравом учении не втискивала тебя, создателя всего, в некое пространство, пусть даже самое высокое и обширное, но со всех сторон ограниченное очертаниями человеческих членов.

6.4.6

Я радовался ещё и тому, что Ветхий Завет закона и пророков 26 мне теперь предлагали читать иначе, чем прежде, когда он казался мне нелепым и я полагал, что святые твои мыслили согласно моим обвинениям, хотя на самом деле они так совсем не мыслили. И часто с радостию слушал я Амвросия, когда в своих проповедях к народу он говорил так, будто с величайшим усердием внушал правило: «Буква убивает, а дух оживляет 27», и, снимая таинственный покров 28, открывал духовный смысл тех мест, которые при буквальном прочтении представлялись извращёнными – при этом не говоря ничего, что меня бы отталкивало; с другой стороны, я ещё не знал, истинно ли было то, что он говорил. Ибо удерживал я сердце своё от всякого согласия, боясь падения в пропасть, вместо этого свисая на петле. Ибо хотел я быть столь же уверен в том, чего не видел, сколь был уверен, что семь плюс три равно десять. Ведь не был я настолько безумен, чтобы считать даже это непостижимым, но во всём остальном желал такой же уверенности: и в телесных вещах, которые мои чувства не воспринимали, и в духовных, о которых я не умел мыслить иначе как телесно. И мог я исцелиться верой, чтобы взор разума моего, став чище 29, хоть как-то распрямился к истине твоей, вечно пребывающей 30 и ни в чём не нуждающейся. Но как случается с человеком после лечения у плохого врача, что он боится довериться даже хорошему, так было и с больной душой моей, которая могла исцелиться лишь верой, но, чтобы не впасть в ложное, отказывалась от лечения и противилась рукам твоим 31, кто приготовил лекарства веры, излил их на все болезни мира и наделил их столь великой действенностью.

6.5.7

Однако потому я уже предпочитал католическое учение, что здесь, как я чувствовал, поступают скромнее и без всякого обмана, когда требуют верить тому, чего не доказывают (как в случаях, когда есть что доказать, но некому, так и в случаях, когда нечего), а там, безрассудно обещая знание, высмеивают доверчивость, после чего приказывают верить огромному числу самых баснословных и нелепых вещей, которые не могут доказать. Затем ты, Господи, кротчайшей и милосерднейшей рукою понемногу касался сердца моего и восстанавливал его, а я размышлял о том, что не счесть всего, чему я верил, хотя сам этого не видел и не присутствовал, когда это происходило: столь многому в истории народов, столь многому о местах и городах, которых я не видел, столь многому со слов друзей, столь многому со слов врачей, столь многому со слов то одних, то других людей – чему если бы мы не верили, то вообще ничего бы не делали в этой жизни. Наконец, я размышлял, как вследствие чужих слов был твёрдо и непоколебимо уверен в том, кто мои родители, ведь не мог я знать этого, если бы не услышал. Так ты убедил меня, что осуждать следует не тех, кто верит книгам твоим, чей столь великий авторитет ты утвердил почти у всех народов, а тех, кто им не верит, и что не следует слушать людей, говорящих мне: «Откуда знаешь ты, что эти книги были даны человеческому роду Духом единого истинного и нелгущего Бога?» Ведь в это следовало верить прежде всего, потому что даже натиск самых каверзных вопросов, вычитанных мною из тех или иных книг философов, боровшихся друг с другом, никогда не мог вырвать у меня ни веры в то, что ты есть, каков бы ты ни был (а каков ты, я тогда не знал), ни в то, что ты управляешь человеческими делами.

6.5.8

Верил я в это порою крепче, порою слабее; но всё же всегда верил, что ты есть и что ты заботишься о нас, хотя не знал ни того, как следует мыслить о субстанции твоей, ни того, какой путь ведёт к тебе 32 или приводит обратно к тебе. И поскольку были мы слишком слабы 33, чтобы найти истину ясным рассуждением, и потому нуждались в авторитете священных писаний, я начал уже верить, что ты ни за что не наделил бы это писание столь великим авторитетом, каким оно уже пользуется по всей земле, если бы не хотел, дабы через него верили тебе и искали тебя. Ибо я, услышав убедительные толкования многих мест писания, теперь объяснял глубиной священных тайн то, что прежде отталкивало меня своей нелепостью; его авторитет начинал казаться мне тем более достойным почитания и святой веры, что несмотря на то, что писание открывалось всем для чтения, оно одновременно сохраняло величие своей тайны для более глубокого ума. Оно открывалось всем в яснейших словах и смиреннейшей речи, упражняя внимание тех, кто не легкомыслен сердцем 34, чтобы принять всех в своё лоно, а проводить к тебе сквозь тесные проходы немногих 35 – и всё же гораздо больше людей, чем привело бы оно, если бы не возвышалось своим великим авторитетом и не вбирало толпы в объятия своего священного смирения. Размышлял я об этом, и ты был со мной; вздыхал я, и ты слышал меня; колебался я, и ты направлял меня; шёл я широким путём мира сего 36, и ты не оставил меня.

6.6.9

Я жаждал почестей, наживы, брака, и ты смеялся надо мной 37. Я предавался этим желаниям и горчайшим невзгодам, и был ты ко мне тем милостивее, чем меньше позволял тому, что не было тобою, становиться сладким для меня. Взгляни на сердце моё, Господи, кто пожелал, чтобы я это вспомнил и исповедал тебе. Пусть теперь прильнёт к тебе душа моя 38, которую освободил ты от птичьего клея смерти, так крепко её державшего. Как несчастна она была! И бередил ты её рану, чтобы она, оставив всё 39, обратилась к тебе 40, кто превыше всего 41 и без которого всё было бы ничем – чтобы она обратилась к тебе и исцелилась 42. Как же несчастен был я, и дал ты мне прочувствовать моё несчастие в тот день, в который я готовился произнести хвалебную речь в честь императора, в которой мне предстояло много лгать и получать одобрение тех, кто знал, что я лгу. Сердце моё задыхалось от этих забот и горело в лихорадке изнуряющих мыслей, когда я, проходя по одной из медиоланских улиц, заметил бедного нищего, уже, кажется, сытого, который шутил и радовался. И застонал я и заговорил с друзьями, которые были со мной, о многих страданиях, которые причиняют нам наши безумства. И изнурял я себя, под стрекалами желаний волоча груз своего несчастия и самим волочением увеличивая его, тогда как все наши усилия, подобные моим, имели лишь одну цель – прийти к той беззаботной радости, к которой уже пришёл тот нищий прежде нас, и к которой мы, быть может, никогда и не придём. Ибо за несколько выпрошенных монеток он уже обрёл эту радость временного счастия, которой я мучительно добивался такими извилистыми и окольными путями. Да, у него не было истинной радости, но и я в своём честолюбии добивался радости гораздо более ложной. И всё же он радовался, а я тревожился; он был беззаботен, а я трепетал. Если бы кто-нибудь тогда спросил меня, что я предпочитаю, ликовать или бояться, я бы ответил: «Ликовать»; но если бы он затем спросил, каким я предпочитаю быть: таким, как тот нищий, или тем, кем я сам был тогда, я выбрал бы себя, изнурённого заботами и страхами. Но разве истина руководила мною, а не извращённость? Ибо не следовало мне ставить себя выше него потому, что я был учёнее, ведь я не радовался из-за этого, а старался лишь угодить людям – и не для того, чтобы их научить, а только чтобы им угодить 43. Поэтому сокрушал ты кости мои 44 жезлом наставления твоего 45.

6.6.10

Пусть же отойдут от души моей те, кто говорит ей: «Есть разница, откуда у человека радость. Тот нищий радовался опьянению, а ты хотела радоваться славе». Что это за слава, Господи, которая не в тебе 46? Ибо как радость нищего не была истинной, так не была истинной и та слава, и ещё больше отвращала мой разум от тебя. Нищему предстояло протрезветь в ту же ночь, а я спал и просыпался в своём опьянении, и мне ещё предстояло спать и просыпаться в нём – взгляни, сколько дней! Да, есть разница, откуда у человека радость, это я знаю, и радость верной надежды несравнимо отличается от той суеты. Но тогда отличались и мы друг от друга: он, несомненно, был счастливее меня не только потому, что его заливало веселье, а мне заботы раздирали внутренности, но и потому, что он получил вино через пожелания добра, а я ложью старался потешить свою спесь. Много говорил я тогда в этом смысле дорогим моим друзьям, и часто в подобных обстоятельствах смотрел на то, каково мне было, и находил то, что было мне несчастие, и страдал от этого, и удваивал своё несчастие; а если же мне улыбалась какая-нибудь удача, то мне было тягостно хвататься за неё, потому что улетала она едва ли не прежде, чем я успевал её удержать.

6.7.11

Мы вместе жили и вместе стонали среди этих бед, и больше и доверительнее всего беседовал я об этом с Алипием и Небридием. Алипий был родом из того же города, что и я, и был моложе меня; родители его принадлежали к числу первых людей города. Он учился у меня, когда я начал преподавать в нашем городе, а потом и в Карфагене, и очень любил меня, потому что я казался ему добрым и учёным; я же любил его за большие задатки добродетели, которые ясно проявлялись в нём, несмотря на его столь юный возраст. Однако водоворот карфагенских нравов, кипящий пустыми зрелищами, поглотил его в своё безумство цирковых игр. Когда его, несчастного, кружило в этом водовороте, а я преподавал там риторику в публичной аудитории, Алипий ещё не числился у меня в учениках из-за определённой неприязни, возникшей между мной и его отцом. Я, узнав о его губительной страсти к цирку, сильно встревожился: мне казалось, что он погубит или уже погубил большие надежды, которые подавал. Но возможности увещевать его и какой-либо строгостью отвратить его от этой страсти у меня не было – ни из дружеского расположения, ни по праву учителя. Ибо я думал, что он относится ко мне так же, как его отец, но это было совсем не так. Отсюда, не считаясь в этом деле с волей своего отца, он начал приходить в мою аудиторию, приветствовать меня, немного слушать и уходить.

6.7.12

Но выпало из памяти моей увещевать его, чтобы он не губил своих прекрасных задатков этой слепой и безоглядной страстью к пустым играм; ты же не забыл его, Господи, кто держит кормило всего сотворённого тобою – не забыл его, ибо предстояло ему стать среди сынов твоих епископом и служителем таинства твоего, и ты исправил его через меня незнающего, чтобы это исправление приписалось тебе вполне явно. Ибо однажды, когда я сидел на своём обычном месте, а передо мною были мои ученики, Алипий пришёл, поздоровался, сел и сосредоточил разум свой на том, чем мы занимались. Мы разбирали один текст, и мне показалось уместным сравнение с цирковыми играми; сопровождённое едкой насмешкой над теми, кого пленило это безумие, моё объяснение стало бы и занимательнее, и яснее. Ты знаешь, Боже наш, что об его исцелении от этой заразы я тогда и не думал. Он же отнёс слова мои к себе и поверил, что я имел в виду его одного, и то, что другой принял бы как повод рассердиться на меня, этот достойный юноша принял как повод рассердиться на себя и полюбить меня ещё сильнее. Ибо давно уже ты сказал и вплёл в писания твои: «Обличи мудрого, и он полюбит тебя 47». Я не обличал его, но ты пользуешься всеми – и ведающими, и неведающими – в ведомом тебе порядке (и порядок этот справедлив), и сделал ты из сердца и языка моего горящие угли 48, которыми прижёг и исцелил чахнущий ум этого юноши, подававшего добрые надежды. Да не воздаст хвалы тебе тот, кто не размышляет о милосердиях твоих, которые сами исповедуются тебе 49 из мозга костей моих. Поистине, после тех моих слов Алипий сразу вырвался из этой глубокой ямы, в которую охотно погружался и где слепнул с таким дивным наслаждением, и, приложив разум свой, стряхнул с себя всю цирковую грязь, и больше туда не ходил. Затем он одолел сопротивление отца и добился разрешения быть моим учеником; тот отступил и уступил. И вновь начав слушать меня, он вместе со мною оказался окутан тем же суеверием, любя показное воздержание манихеев, которое он считал истинным и подлинным. На самом же деле оно было безрассудным и совращающим: оно ловило те драгоценные души 50, которые ещё не стяжали высоты добродетели, и которые так легко обманывались её наружным проявлением – столь призрачным и притворным.

6.8.13

Алипий, впрочем, не оставил земного пути, на который его заколдовали родители, и раньше меня отправился в Рим изучать право – и невероятная жажда, с которой люди смотрят на гладиаторские поединки, захватила его там невероятным образом. И хотя отвращался он от подобных зрелищ и ненавидел их, однажды, в дни жестоких и смертоносных игр, несколько его друзей, с которыми он вместе учился, на обратном пути с обеда застали амфитеатр открытым и по-дружески потащили его внутрь, как он ни отказывался и ни упирался, а он говорил им: «Даже если вы притащите туда моё тело и усадите его там, разве сможете вы обратить на эти зрелища и разум мой, и глаза мои? Буду там, словно меня там нет, и так одолею и вас, и эти зрелища». Выслушав его, они всё же повели его с собой, быть может, желая испытать, сумеет ли он сделать то, что говорит. Когда они вошли и сели где пришлось, всё кругом кипело зверским наслаждением. Он же затворил двери глаз своих и запретил разуму выходить через них навстречу такому злу. О, если бы он и уши себе заткнул! Ибо когда в какую-то минуту поединка до него донёсся крик, разом вырвавшийся у всей толпы, он, побеждённый любопытством и словно уже готовый презреть и одолеть всё, что бы он там ни увидел – он, говорю, открыл глаза. И рана в душе его стала тяжелее раны на теле гладиатора, на которого ему так захотелось взглянуть, и пал он плачевнее того, чьё падение вызвало такой крик. И проник этот крик ему в уши и распахнул ему глаза, открыв путь удару, дабы поразить и повергнуть его разум, который был скорее дерзкий, чем стойкий – и тем более слабый, чем больше он полагался на себя, тогда как полагаться ему следовало на тебя 51. Едва он увидел ту кровь, как вместе с нею отведал и саму жестокость – и не отвернулся, а впился взглядом в поединок и вкушал это неистовство, и сам не знал, что делает, и тешился преступной схваткой, пьянея от своей кровавой похоти. И не тот уже он был человек, кто пришёл сюда, а один из толпы, к которой он пришёл: настоящий товарищ тех, кто его привёл. Что ещё сказать! Он смотрел, кричал, пылал и уносил с собой безумие, которое гнало его обратно; теперь он ходил туда не только с теми, кто в первый раз притащил его туда, но и прежде них, волоча за собою и других. И всё же, вырвавши его оттуда своей наимогучей и милосерднейшей рукою, ты научил его полагаться не на себя, а на тебя 52, но лишь много позже.

6.9.14

Этот случай уже тогда отложился в памяти его для будущего исцеления. Но был и другой случай: когда в Карфагене, где он уже слушал меня как учителя, он в полдень обдумывал на форуме речь, которую ему предстояло произнести, как это обыкновенно делают ученики, ты допустил, чтобы сторожа схватили его как вора – и думаю я, Боже наш, что позволил ты это лишь затем, чтобы тот, кому предстояло стать столь великим мужем, уже тогда начал понимать, что не подобает человеку при разборе дела по опрометчивой доверчивости спешить с осуждением другого человека. Он один с табличками и писалом прохаживался перед судейским возвышением, и вот некий юноша из числа учеников, настоящий вор, тайком принеся топорик, незаметно для Алипия пробрался к свинцовым решёткам, нависавшим над улицей серебряников, и принялся рубить свинец. Услышав стук топора, серебряники стали тихо переговариваться и послали людей схватить того, кто первый попадётся им с поличным. Вор услышал их голоса, бросил топорик и ушёл, боясь, как бы его не поймали. Алипий не видел, как тот вошёл, но заметил, как он вышел, и видел, как быстро он уходит, и, желая узнать почему, вошёл туда и нашёл топор, и стал с удивлением рассматривать его. И тут они застают его одного с железом в руках – с тем самым железом, на стук которого они пришли. Они хватают Алипия, тащат, хвалятся перед собравшимися на форуме, что поймали вора так явно, и оттуда уже вели его на суд.

6.9.15

Но на этом кончился его урок. Ибо тотчас же, Господи, ты вступился за невинность его, которой ты один был свидетелем 53. Ведь когда его уводили, чтобы заключить в темницу или наказать, навстречу им попадается некий зодчий, на котором лежала главная забота об общественных зданиях. Те радуются, что встретился им именно он: когда с форума пропадала какая-нибудь вещь, он обыкновенно подозревал в краже их самих, и вот теперь, думали они, он наконец узнает, кто это делает. Но этот человек часто видел Алипия в доме некоего сенатора, к которому ходил с поклоном, и тотчас же узнал его и, взяв за руку, отвёл от толпы, и спросил, отчего такая беда; выслушав рассказ о случившемся, он велел следовать за ним всем, кто там был и грозно кричал. И пришли они к дому того юноши, который совершил кражу. Перед дверью стоял мальчик, и был он так мал, что мог без труда всё рассказать, не боясь навредить этим своему господину, ибо на форуме он был при нём как слуга. Алипий узнал его и сказал об этом зодчему. Тот показал мальчику топор и спросил, чей он. «Наш», – тотчас же ответил мальчик; когда же его стали расспрашивать дальше, открыл он и всё остальное. Так обвинение перешло на тот дом, и смутилась толпа, уже торжествовавшая над Алипием, а тот, кому предстояло проповедовать слово твоё и разбирать многие дела в церкви твоей 54, ушёл оттуда более опытным и сведущим.

6.10.16

Застал я его в Риме, и крепчайшие узы связали его со мною. Вместе со мною отправился он в Медиолан, чтобы и меня не оставлять, и найти какое-нибудь применение знаниям, которые он приобрёл, изучая право – больше по желанию родителей, чем по своему. Он уже трижды служил советником судьи, и дивились другие его честности, тогда как сам он ещё больше дивился тем, кто предпочитал золото бескорыстию. Нрав же его испытан был не только соблазном корысти, но и жалом страха. В Риме он был советником у комита, ведавшего в Италии казёнными сборами. Был в ту пору некий могущественный сенатор, и многих поставил он в долг своими благодеяниями и подчинил страхом. Полагаясь по обыкновению на своё могущество, он захотел, чтобы ему дозволили что-то, что законом не дозволено, но Алипий воспротивился. Обещана была награда – он посмеялся над посулом. Ему стали грозить – он попрал угрозы, и все дивились необыкновенной душе его, которая не искала дружбы и не страшилась вражды столь могущественного человека, повсюду славившегося тем, сколькими многими способами мог он и оказать благодеяние, и причинить вред. Сам же судья, у которого Алипий был советником, хотя сам этого и не желал, всё же не отказывал открыто, а ссылался на Алипия, уверяя, что тот не даёт ему исполнить просьбу сенатора: в самом деле, если бы судья уступил, Алипий бы его оставил. И то одно было для него соблазном, что, любя словесность, он мог заказать себе переписку книг по расценкам претория; но он, посоветовавшись со справедливостью, принял лучшее решение, рассудив, что ему полезнее правда, которая это запрещала, чем власть, которая это позволяла. Малое это дело, но кто верен в малом, тот верен и в великом 55, и никогда не будет пустым то, что изошло из уст истины твоей: «Ежели в богатстве несправедливом вы не были верны, кто даст вам богатство истинное? И ежели в чужом вы не были верны, кто даст вам ваше? 56» Таков был тогда человек, который держался за меня и вместе со мною колебался, когда мы раздумывали, какой образ жизни нам следует вести.

6.10.17

И оставил Небридий родные места близ Карфагена и сам Карфаген, где он так часто бывал, оставил прекрасное отцовское поместье 57, оставил дом и мать, которая не последовала за ним 58, и пришёл в Медиолан с одной лишь целью – жить со мною, пылая той же любовью к истине и мудрости. Вместе с нами он вздыхал, вместе с нами колебался, пламенно ища блаженной жизни и с редкой проницательностью вникая в труднейшие вопросы. И вот трое нищих раскрывали уста свои, со вздохами поверяя друг другу свою нужду и взирая на тебя в ожидании, что ты дашь им пищу в своё время 59. И всякий раз, когда по милосердию твоему наши мирские дела оборачивались для нас горечью и мы пытались разглядеть, ради чего всё это терпим, перед нами вставала тьма, и мы со стоном отворачивались и говорили: «Доколе же это?» Часто мы так говорили и, говоря, не оставляли прежних дел своих, ибо ещё не просветило нам ничего определённого, за что мы могли бы ухватиться, оставив это.

6.11.18

А я с тревогой вспоминал, как на девятнадцатом году жизни своей воспылал любовью к мудрости и решил, как только её обрету, оставить все пустые надежды суетных желаний и лживые безумства 60. И как же я дивился, что столько лет минуло с той поры! И вот мне уже тридцать лет, а я всё вязну в той же грязи 61 от жадного желания наслаждаться тем, что у меня перед глазами, что бежит от меня и расточает меня самого 62 63, и всё твержу: «Завтра найду. Вот явится истина со всей ясностью, и я ухвачусь за неё. Вот придёт Фавст и всё объяснит 64. О великие мужи академики! О том, как жить, ничего достоверного постичь нельзя. Нет, поищем усерднее и не будем отчаиваться. Вот уже нет нелепости в тех местах церковных книг, которые казались мне нелепыми: у них может быть иной, вполне достойный смысл. Твёрдо стану на ту ступень, на которую ещё ребёнком поставили меня родители, пока не найду очевидной истины. Но где же искать её 65? Когда искать? Амвросию некогда поговорить, мне некогда читать. Где нам искать сами книги? Откуда или когда их раздобыть? У кого их взять? Отведём на это время, распределим часы ради спасения души 66. Великая надежда явилась: католическая вера не учит тому, что мы ей приписывали и в чём по суетности своей её обвиняли. Сведущие в ней считают нечестием верить, будто Бог ограничен формой человеческого тела. И мы всё ещё медлим постучать, чтобы открылось нам и остальное 67? До полудня нас занимают ученики, а что мы делаем потом? Почему не занимаемся этим? Но когда же нам ходить на поклон к влиятельным друзьям, в чьей поддержке мы нуждаемся? Когда готовить то, что покупают у нас ученики? Когда же найти время, чтобы восстановить силы, дав разуму отдохнуть от забот, которые держат его в напряжении?»

6.11.19

«Пусть всё пропадёт! Оставим всё это суетное и пустое, и предадимся одному лишь поиску истины. Несчастна жизнь, неведом час смерти. Подкрадись она внезапно – какими мы уйдём отсюда? И где нам учиться тому, чем мы здесь пренебрегали? Или, вернее, не придётся ли поплатиться за это пренебрежение? А что, если сама смерть вместе со способностью чувствовать отсечёт и всякую заботу, и положит ей конец? Стало быть, надо исследовать и это. Но да не будет так! Не зря, не впустую христианская вера пользуется столь высоким авторитетом по всему земному шару. Никогда бы Бог не совершил ради нас таких великих дел, если бы со смертию тела угасала и жизнь души. Что же мы медлим оставить мирские надежды и всецело предаться исканию Бога и жизни блаженной? Но погоди! Ведь и эти блага приятны, есть и в них своя немалая сладость. Не стоит так легко отрывать от них свои помыслы – стыдно будет потом к ним возвращаться. Вот уже недалеко и до какой-нибудь почётной должности. Чего ещё тут желать? Влиятельных друзей у нас довольно. Пусть мы спешим и не метим выше – уж на должность наместника провинции рассчитывать можно. И жену надо бы взять хоть с какими-то деньгами, чтобы она не обременяла нас расходами, и будет это пределом наших желаний. Многие великие мужи, в высшей степени достойные подражания, и с жёнами предавались исканию мудрости».

6.11.20

Пока я так говорил и ветры эти, сменяя друг друга, бросали сердце моё то туда, то сюда, время шло, а я медлил обратиться к Господу и со дня на день откладывал 68 жизнь в тебе, но не откладывал ежедневной смерти в себе самом. Любил я жизнь блаженную, но боялся её в обители её, и искал её, от неё же убегая. Ибо я думал, что буду глубоко несчастен, если лишусь женских объятий, и не помышлял о лекарстве милосердия твоего, которым исцеляется эта самая немощь 69, потому что сам его не испытал; я верил, что воздержание зависит от собственных сил, а сил этих в себе не чувствовал, и был так глуп, что не знал написанного: никто не может быть воздержанным, если ты не дашь ему этого 70. И ты, конечно, дал бы это, если бы я стоном из глубины сердца 71 стучался в уши твои 72 и с твёрдою верой возложил на тебя заботу мою 73.

6.12.21

Алипий же отговаривал меня жениться и всё твердил, что, если я женюсь, никак не сможем мы жить вместе в безмятежном досуге и любви к мудрости, как уже давно желали. Ибо сам он был в этом отношении уже тогда на удивление целомудрен: хотя на пороге юношества он и познал плотскую близость, он всё-таки не привязался к ней, а скорее пожалел о ней и отверг её, и с тех пор жил в строжайшем воздержании. Я же возражал ему, приводя в пример тех, кто и в браке предавался исканию мудрости, был угоден Богу 74, хранил верность друзьям и любил их. Но далеко мне было до их величия духа: скованный недугом плоти, я со смертоносной сладостью влачил свою цепь, боясь освободиться, и, словно мне задели рану, отталкивал слова доброго советчика как руку, снимавшую с меня оковы. Мало того, через меня и с самим Алипием говорил змей 75, и языком моим плёл и расставлял на пути его сладкие силки 76, чтобы запутались в них его честные и свободные стопы.

6.12.22

Ибо Алипий высоко меня ценил и дивился, как мог я так крепко увязнуть в птичьем клее этой страсти, что всякий раз, как мы говорили об этом, я твердил, что никак не смогу жить в безбрачии. Замечая его удивление, я оправдывался тем, что одно дело – то, что он испытал наскоро и украдкой, о чём уже почти не помнит, так что ему ничего не стоит этим пренебречь, а другое – удовольствия, к которым я привык; и если бы к ним прибавилось почётное имя брака, то не следовало бы ему дивиться, что я не в силах презреть такую жизнь. Так и сам он начал желать брака, побеждённый отнюдь не жаждой такой услады, а жаждой узнать, что это такое. Ибо ему, говорил он, хотелось знать, что же это за услада, без которой жизнь моя, которая ему так нравилась, мне самому казалась мукой, а не жизнью. Разум его, свободный от этих пут, изумлялся моему рабству, и от этого изумления рождалось в нём желание самому всё испытать; за желанием последовал бы и сам опыт, а оттуда он, быть может, соскользнул бы в то самое рабство, которому изумлялся, ибо хотел он обручиться со смертью 77, а кто любит опасность, тот впадёт в неё 78. Ведь нас обоих мало привлекала обязанность вести дом и растить детей, хотя в этом, быть может, и состоит достоинство брака. Меня, уже пленённого, жестоко терзала прежде всего привычка насыщать ненасытную похоть, а удивление ещё только влекло его в плен. Таковы мы были, пока ты, всевышний 79, не оставляющий 80 праха нашего 81, не сжалился над нами, жалкими, и не пришёл нам на помощь дивными и тайными путями.

6.13.23

Больше всех о моей женитьбе хлопотала мать. Я уже сватался, мне уже обещали невесту, а мать хотела, чтобы меня, уже женатого, омыло спасительное крещение. Она радовалась, что день ото дня я всё ближе к нему, и видела, как в моей вере исполняются её молитвы и твои обещания. И хотя по моей просьбе и по собственному желанию она каждый день громким воплем сердца молила тебя показать ей в видении хоть что-нибудь о моём будущем браке, ты ни разу не пожелал этого. Виделись ей пустые и призрачные сны, какие порождает волнение человеческого духа, занятого этими хлопотами, и рассказывала мне о них без той уверенности, с какой обычно говорила о том, что являл ей ты, и не придавала им значения: она говорила, что по какому-то вкусу, которого она не могла объяснить словами, умеет отличить то, что открываешь ей ты, от того, что снится её душе. Но она по-прежнему хлопотала о моей женитьбе, и мне сватали девушку, до брачного возраста которой не доставало около двух лет. Но так как она была хороша, мы решили подождать, пока она подрастёт.

6.14.24

Нас, друзей, было немало, и мы, размышляя и беседуя о тяготах и треволнениях человеческой жизни, которые нам опротивели, уже почти решились удалиться от толпы и жить на досуге. Досуг свой мы задумали устроить так: всё, что у нас есть, мы соберём вместе и из собранного составим одно общее, чтобы в искренней нашей дружбе не делить ничего на своё и чужое. Из имущества всех составилось бы одно целое, и целое принадлежало бы каждому, а всё – всем. Нам казалось, что вместе так могли бы жить человек десять из нас, и были среди нас люди весьма богатые, особенно наш земляк Романиан, с самого детства знакомый мне человек, которого тогда привели ко двору тяжкие заботы о его делах. Он-то больше всех и настаивал на этом, и слова его имели большой вес, потому что богатством своим он далеко превосходил остальных. И решили мы, что каждый год двое из нас, словно магистраты, будут заботиться обо всём необходимом, а остальные будут жить в покое. Но едва мы задумались, позволят ли нам это наши жёнушки – ведь одни из нас уже были женаты, а другие пока что только хотели жениться – как весь наш замысел, который так хорошо складывался, распался в наших руках, разбился и был отброшен. И вот опять и вздохи, и стоны, и снова зашагали мы по широким и пройденным путям мира сего 82, ибо много было помыслов в сердце нашем, а план твой пребывает вовек 83. Согласно этому плану смеялся ты над нами и готовил нам свой: ты, дадущий пищу в своё время, раскроющий руку свою и наполнящий души наши благословением 84.

6.15.25

Тем временем умножались грехи мои 85, и когда от бока моего оторвали ту, с которой делил я ложе, словно она была помехой моему браку, сердце моё, к которому она приросла, было рассечено и изранено, и истекало кровью. Она вернулась в Африку, дав тебе обет не знать другого мужчины, и оставила со мной сына моего, которого родила мне вне брака. А я, несчастный, не взял примера даже с этой женщины. До свадьбы с той, к которой я сватался, оставалось ещё два года, а я столько ждать не мог, ведь был я не почитателем брака, а рабом похоти – вот я и нашёл себе другую, но, конечно, не жену. Словно для того я и питал недуг души моей, чтобы он под охраной всё той же привычки вступил со мною в царство брака, ничуть не ослабев, а то и принабравшись сил. И не заживала рана моя от разлуки с первой: когда прошли жар и острая боль, рана загноилась, и боль стала словно глуше, но безнадёжнее.

6.16.26

Тебе хвала, тебе слава 86, источник милосердий! Я становился всё несчастнее, а ты – всё ближе. Уже рядом была десница твоя, готовая вот-вот вырвать меня из тины 87 и омыть, и я не знал этого. Лишь страх смерти и будущего суда твоего не давал мне ещё глубже погрузиться в водоворот плотских услад, и, как ни менялись мои взгляды, страх этот никогда не уходил из моего сердца. Я спорил с друзьями моими Алипием и Небридием о том, в чём высшее благо и высшее зло 88: и отдал бы я первенство Эпикуру, если бы не верил, что и после смерти душа продолжает жить, и что мы по-прежнему отвечаем за свои дела – во что Эпикур верить не хотел. И я спрашивал: если бы мы были бессмертны и вечно жили в телесной усладе, нисколько не боясь её утратить, почему бы нам не быть блаженными, и чего ещё стали бы мы искать 89? Я не знал, что в том и было великое моё несчастье, что я так глубоко погрузился в этот водоворот и так ослеп, что не мог даже помыслить о свете добродетели и красоты, достойной любви ради неё самой – красоты, которую не видит око плоти, хотя её видно изнутри. И не задумывался я, несчастный, из какого источника струилась ко мне сладость, когда я беседовал с друзьями даже об этих постыдных вещах, и почему даже по тогдашнему моему разумению никакое изобилие плотских услад не могло сделать меня блаженным без друзей. Ведь я любил друзей ради них самих 90 и чувствовал, что и они в свою очередь любят меня ради меня самого. О эти извилистые тропы! Горе душе 91, которая дерзнула надеяться, что, ушедши от тебя, она найдёт нечто лучшее! Ляжем ли мы на спину, и повернёмся ли мы на бок или на живот – и везде нам жёстко, и ты один наш покой. И вот ты здесь 92, ты избавляешь нас от жалких наших блужданий и ставишь нас на путь твой 93, и утешаешь нас и говоришь: «Бегите 94, я понесу вас, и доведу вас, и там я буду нести вас 95».

Ссылки


  1. Пс. 70:5.↩︎

  2. Ср. Пс. 9:22.↩︎

  3. Иов 35:11.↩︎

  4. Ис. 50:10, Пс. 34:6.↩︎

  5. Пс. 72:26.↩︎

  6. Пс. 67:23.↩︎

  7. Ср. Вергилий. «Энеида», IX, 492.↩︎

  8. Ср. Лк. 7:12–14.↩︎

  9. Лк. 7:14.↩︎

  10. Лк. 7:15.↩︎

  11. Пс. 30:3, 69:2.↩︎

  12. Пс. 17:29.↩︎

  13. Ин. 4:14.↩︎

  14. Гал. 4:14.↩︎

  15. Рим. 12:11.↩︎

  16. 1 Тим. 5:10, 6:18.↩︎

  17. Пс. 15:11, Притч. 6:23.↩︎

  18. Ср. Мф. 15:14.↩︎

  19. 2 Тим. 2:15.↩︎

  20. Быт. 1:26–27.↩︎

  21. 1 Кор. 13:12.↩︎

  22. Быт. 1:26–27.↩︎

  23. Ср. Мф. 7:7.↩︎

  24. Пс. 6:11.↩︎

  25. Кол. 1:18, 24.↩︎

  26. Мф. 5:17.↩︎

  27. 2 Кор. 3:6.↩︎

  28. 2 Кор. 3:14–16.↩︎

  29. Ср. Плотин. «Эннеады», I, 6, 9, строки 25–32.↩︎

  30. Пс. 116:2.↩︎

  31. Ср. Дан. 4:32.↩︎

  32. Ср. Ин. 14:6.↩︎

  33. Ср. Рим. 5:6.↩︎

  34. Сир. 19:4.↩︎

  35. Мф. 7:13–14.↩︎

  36. Мф. 7:13.↩︎

  37. Пс. 2:4, 36:13.↩︎

  38. Пс. 62:9, 72:28.↩︎

  39. Лк. 5:11, 28.↩︎

  40. Пс. 21:28, 50:15.↩︎

  41. Рим. 9:5.↩︎

  42. Ис. 6:10, Мф. 13:15.↩︎

  43. Ср. Пс. 52:6.↩︎

  44. Пс. 41:11, 52:6.↩︎

  45. Пс. 22:4.↩︎

  46. Ср. 1 Кор. 1:31.↩︎

  47. Притч. 9:8.↩︎

  48. Пс. 139:11.↩︎

  49. Пс. 106:8.↩︎

  50. Притч. 6:26.↩︎

  51. Ср. Иудифь 6:15 (по Вульгате).↩︎

  52. Притч. 3:5, Ис. 57:13, 2 Кор. 1:9.↩︎

  53. Ср. Прем. 1:6, Иер. 29:23.↩︎

  54. Ср. Тит. 1:7.↩︎

  55. Лк. 16:10.↩︎

  56. Лк. 16:11–12.↩︎

  57. Ср. Гораций. «Эподы», II, 3.↩︎

  58. Ср. Мф. 19:29.↩︎

  59. Пс. 103:27, 144:15–16.↩︎

  60. Ср. Пс. 39:5.↩︎

  61. Ср. Теренций. «Формион», 780.↩︎

  62. Ср. Лк. 15:13.↩︎

  63. Ср. Ис. 11:12.↩︎

  64. Ср. Ин. 4:25.↩︎

  65. Ср. Мф. 7:7.↩︎

  66. Ср. Пс. 34:3.↩︎

  67. Ср. Мф. 7:7–8.↩︎

  68. Ср. Сир. 5:8.↩︎

  69. Ср. Мф. 4:23, Пс. 102:3.↩︎

  70. Прем. 8:21.↩︎

  71. Ср. Пс. 37:9–10.↩︎

  72. Ср. Мф. 7:7.↩︎

  73. Ср. Пс. 54:23.↩︎

  74. Ср. Евр. 13:16.↩︎

  75. Ср. Быт. 3:1, 14.↩︎

  76. Ср. Пс. 141:4.↩︎

  77. Ср. Прем. 1:16, Ис. 28:18.↩︎

  78. Сир. 3:25 (3:27 по Вульгате).↩︎

  79. Ср. Пс. 91:2.↩︎

  80. Ср. Евр. 13:4–5.↩︎

  81. Ср. Быт. 2:7.↩︎

  82. Мф. 7:13.↩︎

  83. Притч. 19:21, Пс. 32:11.↩︎

  84. Пс. 144:15–16.↩︎

  85. Ср. Сир. 23:3.↩︎

  86. Ср. 1 Пар. 29:11–12.↩︎

  87. Ср. Пс. 39:3.↩︎

  88. Ср. название сочинения Цицерона «О пределах блага и зла» и постановку вопроса в I, 9, 29.↩︎

  89. Ср. Цицерон. «О пределах блага и зла», I, 12, 40.↩︎

  90. Ср. Цицерон. «О пределах блага и зла», II, 26, 83.↩︎

  91. Ср. Ис. 3:9.↩︎

  92. Ср. Пс. 138:8.↩︎

  93. Ср. Пс. 31:8, 85:11.↩︎

  94. Ср. 1 Кор. 9:24.↩︎

  95. Ср. Ис. 46:4.↩︎