"Confessiones" на Русском Языке, Книга Четвёртая

В течение этих девяти лет, от девятнадцатого до двадцать восьмого года жизни моей, мы жили в заблуждении и вводили в заблуждение других, обманывались сами и обманывали других через различные желания: в открытую через учения, которые зовутся свободными, втайне ложным именем религии; здесь горделивые, там суеверные, везде пустые; тут стремящиеся к тщетности людской славы – к рукоплесканиям в театре, к стихотворным состязаниям, к битве за соломенные венки, к бессмысленным зрелищам и неугомонной похоти; там, желая очиститься от этой грязи, подносили еду тем, кто назывался избранными и святыми – еду, через которую они в своей утробной мастерской изготавливали нам ангелов и богов, через которых мы «освобождались». Всё это я преследовал сам и делал вместе с моими друзьями, обманутыми мною и со мной. И пусть насмехаются надо мной высокомерные, которых ты ещё не поразил и не поверг ниц ради их же спасения, Боже мой, а я же буду исповедовать тебе бесчестия мои во славу твою. Позволь мне, прошу тебя, позволь мне покружить нынешней памятью моей над прошлыми круговыми скитаниями моими, и дай мне принести тебе жертву ликования. Ведь кто я себе же без тебя, если не ведущий прямиком в погибель? И что я, когда мне хорошо, если не младенец, пьющий молоко твоё и наслаждающийся тобою, о еда нетленная? И кто есть всякий человек, когда он всего лишь человек? Но пусть насмехаются над нами сильные и могучие, а мы же, слабые и нищие, будем исповедоваться тебе.

Преподавал я в те свои годы искусство риторики и, побеждённый жадностью, продавал победоносную болтливость. Предпочитал я, однако, иметь хороших учеников – таких, которые называются хорошими, Господи, ты знаешь – и бесхитростно учил их хитростям, но не чтобы использовали они их против невинного, а порой и заступались за виновного. И Боже, видел ты меня издалека едва стоящего на этой скользкой поверхности, и видел веру мою, мерцающую в клубьях дыма, которую выказывал я, их учитель и товарищ, своим ученикам, любившим тщетность и ищущим ложь. В те годы жил я с одной женщиной в союзе, который нельзя назвать законным – с той, которую выследил блуждающий пыл моей безрассудности – и однако же только с одной, которой я хранил верность. В этом союзе я сам на своём примере убедился, какой существует разрыв между мерой брачного соглашения, заключённого для рождения детей, и договором похотливой любви, где потомки рождаются вопреки желанию, хотя и впоследствии вынуждают себя любить.

Помню также, что когда мне захотелось войти в драматические состязания поэтов, то не помню какой гаруспик спросил меня, сколько я желаю заплатить ему, чтобы победил; я же ответил, что я презираю и ненавижу эти мерзкие таинства, и если бы даже тот венец был из нетленного золота, я бы не позволил убить и муху за мою победу. Он же собирался принести в жертву животных, как мне виделось, и этими почестями пригласить демонов, которые проголосуют за меня. Но не из-за почитания твоей святости отверг я это зло, Боже сердца моего, ибо не умел любить тебя тогда, и не умел мыслить ни о чём другом, кроме как о блеске телесных вещей. Душа, вздыхающая по таким вымыслам, разве не блудит от тебя, разве не верит в ложь и не питает ветры? И я, конечно, не желал, чтобы за меня приносили в жертву демонам, когда я приносил им в жертву самого себя через своё суеверие. И что значит «питать ветры», как не питать этих духов, и ошибками своими доставлять им наслаждение и быть для них потехой?

И так с теми проходимцами, которых зовут «математиками», я советоваться просто не переставал – якобы они не делали никаких жертвоприношений и не взывали к какому-нибудь духу с молитвами для своих предсказаний. И тем не менее, христианское и истинное благочестие справедливо отвергает и осуждает их действия. Ибо хорошо исповедоваться тебе, Господи, и говорить: «Помилуй меня: исцели душу мою, ибо я грешил против тебя», но не чтобы злоупотреблять снисходительностью твоей для разрешения греха, а чтобы вспомнить голос Господень: «Смотри, теперь ты здоров: больше не греши, чтобы тебе не стало ещё хуже». Это полное здравие они ведь пытаются уничтожить, когда говорят: «Небо неизбежно побуждает тебя грешить» и «Это сделали Венера, Сатурн или Марс»; а именно, если человек, плоть и кровь и надменная гниль, не имеет на себе греха, то винить следует создателя и управителя неба и звёзд. И кто же это, если не наш Бог, сладость и источник справедливости, кто воздаст каждому по его делам, и сердце сокрушённое и смиренное не презирает?

Был в то время человек острого ума, самый опытный и известный в искусстве медицины; он, будучи проконсулом, рукой своей возложил тот венец победителя на нездоровую голову мою, но не как врач. Ибо в такой болезни лекарь ты, кто противится надменным, а смиренным же даёт благодать. И разве не помог ты мне, разве прекратил лечить душу мою даже через того старика? Стал я ему всё более знаком и постоянно и внимательно прислушивался к словам его: они были безыскусны, но обладали живостью изречений, и поэтому были приятны и важны. Когда же он узнал из разговора со мной, что я отдался книгам астрологов, то доброжелательно, по-отцовски предостерёг меня, чтобы я бросил это дело, дабы не тратил зря усилия и заботы, нужные для полезных вещей, на эту суету. И говорил он, что сам осваивал эти книги в летах юношества своего, и хотел стать в них мастером, чтобы зарабатывать этим на жизнь, и раз уж он понял Гиппократа, то смог бы, конечно, понять и те книги. И всё же не было другой причины, по которой он забросил эти учения и ушёл в медицину, кроме того, что он нашёл их самыми лживыми и, будучи человеком серьёзным, не хотел зарабатывать на хлеб путём обмана. «А у тебя, – сказал он, – есть риторика – то, что держит тебя среди людей; этим же обманом ты занимаешься по доброй воле, и не имеешь нужды, чтобы он тебя прокармливал. Насколько же больше ты должен мне верить, если я так основательно попытался постичь это учение, что хотел сделать его единственным источником своего пропитания?» Тогда я спросил, по какой причине происходит так, что часто эти предсказания оказываются верны, и он ответил, как мог: что это происходит по воле случая, повсюду действующего в природе. Так, сказал он, если кто-то случайно обратится к страницам какого-нибудь поэта, поющего и помышляющего совсем о другом, и часто находит стих, удивительно соответствующий делу, то нечему дивиться, говорил он, если из человеческой души по какому-то высшему наитию – из души, которая сама не знает, что с ней происходит – не искусством, но случаем, прозвучит что-то, что согласуется с делами и обстоятельствами вопрошающего.

И это ты мне устроил от него или через него, и то, что я сам после этого стал искать собственными силами, ты начертил в памяти моей. Ибо тогда ни тот старик, ни мой самый дорогой Небридий, юноша весьма хороший и весьма чистый, насмехавшийся над всей практикой этих предсказаний, не могли убедить меня забросить эти книги, поскольку больше меня держал авторитет авторов этих книг, и я ещё не нашёл ни одного точного подтверждения – такого, которое хотел найти – которое бы недвусмысленно показывало мне, что правильные ответы, полученные от обращений к астрологам, получаются действием случая или судьбы, а не наблюдением за звёздами.

В тех годах, когда я только начал преподавать в своём родном городе, я завёл друга, ставшего мне весьма дорогим по общности наших интересов – моего ровесника, цветущего цветами юношества. Мальчиками мы оба росли, вместе ходили в школу, вместе играли. Но не был он мне ещё таким другом, как впоследствии, и даже тогда не был настоящим другом, ибо дружба только тогда истинна, когда ты скрепляешь её между людьми, льнущими к тебе любовью, изливающейся в сердца наши через Духа Святого, которого ты нам дал. И всё же, эта дружба, кипящая в совместном увлечении одним и тем же, была мне чрезвычайно сладостна. Я уклонил его от истинной веры, которая у него не была глубокой и настоящей, уклонил к губительным и суеверным сказкам, из-за которых плакала обо мне мать. Уже со мною блуждала его душа, и моя душа не могла без него. И вот ты, нависающий над спинами беглецов твоих, Бог возмездия и источник милосердия одновременно, кто обращает нас к тебе чудными путями, вот ты изъял этого человека из жизни, когда едва исполнился год дружбе моей, сладостной мне больше всех сладостей жизни моей.

Кто может один исчислить хвалы твои в себе одном, которые он испытал? Что ты сделал тогда, Боже мой, и насколько неисповедима бездна судов твоих? Ибо когда заболел тот лихорадкой, то, бесчувственный, пролежал весь день в смертном поту, и когда мы уже совсем отчаялись, крестили его в бессознательном состоянии, а я же не заботился об этом и считал, что больше его душа запомнит то, что он услышал от меня, чем то, что сделалось в его бессознательном теле. Случилось, однако, совсем иное: он пришёл в себя и сделался здоровым, и сразу же, как только я смог заговорить с ним (а смог я как только смог и он, поскольку я не отходил от него, и мы не могли оторваться друг от друга), то начал его дразнить и насмехаться над его крещением, и ожидал, что он засмеётся вместе со мной над тем, что принял это крещение в состоянии сознания, наиболее лишённого разума и чувства; но он же уже узнал, что принял его. И отшатнулся он от меня в ужасе как от врага, и с удивительной и внезапной прямотой предостерёг меня, что если я хочу остаться ему другом, мне следует сразу же прекратить мои насмешки. Я же, озадаченный и ошеломлённый, немедленно отсрочил все свои порывы, чтобы подождать того, когда он сперва снова станет равным здоровым мужам, и тогда я смогу заговорить с ним обо всём, о чём пожелаю. Но через несколько дней, в моё отсутствие, его снова взяла лихорадка – и он умер, отнятый от безумия моего, чтобы сохраниться у тебя мне в утешение.

И каким горем омрачилось сердце моё, и смертью было всё, на что бы я ни взглянул. Родной город стал для меня наказанием, а отчий дом поразительным несчастием; и всё, чем мы жили вместе, без него превращалось в огромную муку. Искали его повсюду глаза мои, и не давалось мне увидеть его. И возненавидел я всё, что было без него, что не могло сказать мне: «Погоди, скоро он придёт», как будто бы он жив и только лишь ушёл. Стал я сам для себя большой загадкой, и расспрашивал душу свою, почему она так огорчена и почему приводит меня в такое сильное смятение, и не знала она, как ответить мне. И если я говорил: «Надейся на Бога», то справедливо не слушалась, потому что истиннее и лучше был наилюбимейший человек, которого она потеряла, чем призрак, на который ей было приказано надеяться. Один лишь плач был сладок мне и заменил мне друга моего в усладах души моей.

И вот, Господи, это всё уже прошло, и временем смягчена рана моя. Могу ли я услышать от тебя, кто есть истина, и преклонить уши сердца моего к твоим устам, чтобы ты сказал мне, почему плач так сладостен несчастным? Или ты, хотя присутствуешь везде, далеко от себя отбросил несчастье наше, и пребываешь сам в себе, а мы же метаемся в испытаниях житейских? И всё же, если бы наш плач не доходил до ушей твоих, ничто бы не осталось от надежды нашей. Откуда же тогда с жизненной горечи срываем мы сладкий плод стенания и плача, вздыханий и сетований? Или же это сладко потому, что имеем надежду быть услышаны тобою? Это верно в отношении молитв, которые жаждут дойти до тебя, но в отношении той потери и печали, которые я тогда испытывал? Ибо не надеялся я, что он оживёт, и не просил об этом слезами своими, но только плакал и страдал: жалкий, я утратил отраду свою. Или же плач, горестный сам по себе, услаждает нас ещё и тем, что равняется отвращению, которым мы сейчас преисполнены, по вещам, которыми мы некогда наслаждались?

И зачем же я говорю это? Ибо сейчас не время вопрошать, но время исповедоваться тебе. Я был жалок, и жалкая всякая душа, скованная дружбой с тем, что смертно: она разбивается вдребезги, когда теряет это, и тогда чувствует несчастие, в котором она была несчастна ещё до своей потери. Таким я был в то время и плакал наигорчайшим образом, и в этой горечи находил своё успокоение. Таким я был жалким и вёл свою жалкую жизнь, ещё более дорогую мне, чем тот друг. Ибо хотя я и желал её изменить, я боялся потерять её больше, чем того друга, и не знаю я, захотел бы я умереть за него, как это рассказывают про Ореста и Пилада – если это не сказка – которые хотели умереть вместе, один за другого, ибо хуже смерти для них было только жить раздельно. Но во мне пребывало чувство, сам не знаю какое, чувство, совершенно этому противоположное: во мне были тяжелейшая усталость от жизни и страх смерти. Верю, что чем больше я его любил, тем больше я боялся и ненавидел смерть, которая забрала его у меня, боялся её и ненавидел как лютейшего врага и думал, что она вот-вот поглотит всех людей, как она поглотила и его. В этом, помню, был весь я. Вот сердце моё, Боже мой, перед тобой открыто; увидь его, надежда моя, кто очищает меня от нечистот таких привязанностей, выпрямляет взор мой к тебе и освобождает от силков ноги мои. Я удивлялся, что остальные смертные живут, когда тот, которого я любил так, как будто он не умрёт, был мёртв, и ещё больше удивлялся, что я сам живу, его второе «я», когда он уже умер. Хорошо сказал некто о друге своём: «Половина души моей», ибо я чувствовал, что моя душа и его душа были одной в двух телах, и поэтому жизнь была мне ужасом, поскольку я не хотел жить половиной, и боялся умереть, чтобы совсем не умер тот, которого я так любил.

О безумие, не знающее как любить человека по-человечески! О глупость человека, несоразмерно переживающего человеческие невзгоды! Ибо таким я был тогда. Я горел, вздыхал, плакал и смущался, и не было ни успокоения, ни вывода. Нёс я повсюду изрезанную, кровоточащую душу свою, не терпевшую того, что я её ношу, и не находил я места, куда бы её положить. Ни в прелестных рощах, ни в играх и песнях, ни в сладко пахнущих садах, ни в пышных пирах, ни в неге ложа и кровати, ни, наконец, в книгах и стихах не успокаивалась душа моя. Страшило меня всё и даже сам свет дня, и всё, что не было им, было мерзким и ненавистным – всё, кроме плача и стенаний – ибо только в них душа моя находила небольшой покой. Когда же отвлекалась она от этого, то снова тяжким грузом ложилось на меня несчастие моё. К тебе, Господи, её надлежало вознести и вылечить её, я знал, но я не хотел и не мог, тем более потому, что не был ты мне чем-то прочным и надёжным, когда я думал о тебе – ибо это был не ты, но пустой призрак и блуждание моё было моим богом. И если бы я попытался положить её там, чтобы она обрела покой, то тщетно бы кружилась и снова обрушивалась на меня, и оставался я сам для себя местом несчастия, где не мог ни находиться, ни убежать оттуда. Ибо куда бы сердце моё умчалось от сердца моего? Куда бы я умчался сам от себя? Куда бы я умчался, не будучи преследуемым самим собой? И всё же, я убежал из родины, потому что меньше искали его глаза мои там, где не привыкли его видеть, и так переехал я из Тагасты в Карфаген.

Не проходит время зря и не катится в бездействии сквозь чувства наши, ибо творит оно в душе чудеса. Приходили и проходили дни один за другим, и своим прихождением и прохождением сеяли в меня иные надежды и иные воспоминания, понемногу восстанавливая меня сладостями прежних удовольствий, которыми смягчалось горе моё то; но следовали если не другие печали, то семена других печалей. Ибо почему так легко и так глубоко проникло горе то в меня, если не потому, что вылил я душу свою в песок, полюбив смертного так, как если бы он был бессмертен? Больше всего утешало меня и восстанавливало времяпрепровождение с иными друзьями, с которыми любил я то, что любил заместо тебя, и было это нескончаемой сказкой и сплошным обманом – обманом, блудною чесоткой развращавшим умы наши, зудевшие желанием слушать. И однако же сказка эта не умерла бы для меня, даже если бы умер кто-то из друзей моих. Было и другое, что ещё больше захватывало в той дружбе душу мою: болтать и смеяться вместе, добродушно уступать друг другу, читать вместе сладкоречивые книги, вместе дурачиться и вместе серьёзничать, иногда и спорить без раздора, как если бы человек спорил сам с собой, редкой и непродолжительной размолвкой как бы приправляя продолжительное согласие наше; учить чему-либо друг друга или учиться друг от друга; мучительно тосковать по отсутствующим; встречать приходящих с ликованием: эти и этого толка жесты, исходящие из сердец любящих и любимых в ответ, проходили через уста, через язык и очи и тысячи наилюбезнейших движений, словно воспламенёнными дровами сплавляя души, из многих делая одну.

Вот что мы любим в друзьях, да так любим, что видится себе виновной человеческая совесть, если она не любит того, кто отвечает ей любовью, или если не отвечает любовью тому, кто её любит – ничего не преследуя от его тела, кроме одних лишь знаков благосклонности. Отсюда и то горе, когда кто-то умирает, отсюда и мрак печалей и заплаканное сердце, из сладости обращённое в горечь, и отсюда смерть живущих из ушедшей жизни умирающих. Блажен, кто любит тебя и друга в тебе, и врага ради тебя. Ибо только тот не теряет ничего дорогого, кому все дороги в том, кого нельзя потерять. И кто же это, если не наш Бог, Бог, кто создал небо и землю, и наполняет их, ибо наполняя их, он их и создал? И никто тебя не теряет, кроме тех, кто отвергает тебя: а отвергающий куда пойдёт или убежит, как не от тебя в милости к тебе во гневе? Где не обнаружит он закон твой в наказание себе? Закон же твой есть истина, и истина есть ты.

Боже сил, обрати нас к себе и покажи нам лик твой, и так будем спасены. Ибо куда бы ни обращала себя душа человеческая, везде приковывается лишь к печалям, если это не в тебе – даже если приковывается она к красотам, но к красотам вне тебя и вне себя. Которые суть ничто, если не от тебя. Которые рождаются и умирают, рождением своим начиная существовать, и растут, чтобы достичь полноты, а достигнув – стареют и умирают: и даже не все стареют, но все умирают. Следовательно, когда они рождаются и стремятся быть, то чем быстрее растут, чтобы быть, тем больше спешат, чтобы не быть: таков их предел. Вот сколько ты им дал, ибо они суть части всех вещей, которые не существуют все одновременно, но уходя и приходя составляют мироздание, которого они суть части. (Также и через звуковые обозначения проистекает наша речь: ибо не завершится речь, если встанет одно слово и будет стоять, когда отзвучит части свои, не уступая места другому.) Да восхвалит тебя душа моя за этот мир, о Боже, создатель всего, но клеем чувственной любви да не заключит себя в плотские оковы. Ибо идут эти вещи туда, куда всегда и шли, чтобы не быть, и пагубными желаниями терзают в клочья мою душу, потому что она сама хочет быть и любит отдыхать в том, что любит. Но негде отдохнуть в этих вещах, ибо они не стоят – они бегут, и кто телесным чувством может следовать за ними? Кто может их схватить, даже когда они прямо под рукой? Телесное чувство медлительно, потому что оно телесное: таков его предел. Его достаточно для другого, для чего оно было сотворено, но не способно оно угнаться за мимолётными вещами, несущимися из своего положенного начала в свой положенный конец, ибо в слове твоём, через которое они созданы, слышат они «Отсель и досель».

Не желай быть суетной, душа моя, и не дай оглохнуть уху сердца от грохота суеты твоей. Услышь же: само слово зовёт тебя вернуться туда – в место невозмутимого покоя, в место, где не оставляется любовь, если только сама она не оставляет. Смотри же: одно уходит, другое приходит, и всеми частями своими громоздится дольний мир. «Неужели и я куда-то ухожу?» – говорит слово Божие. Там утверди жилище твоё; там доверь всё, что у тебя есть оттуда, душа моя, наконец уставшая от всех обманов. Истине доверь всё, что в тебе есть от истины, и не утратишь ты ничего, и покроется истлевшее твоё цветом, и вылечатся все немощи твои; преходящее в тебе переродится, обновится и плотно свяжется с тобой, и не увлечёт тебя туда, куда само нисходит, но будет стоять с тобой и пребудет перед всегда стоящим и пребывающим Богом.

Зачем же ты, развращённая, следуешь за плотью своей? Пусть она следует за тобою обращённой. Всё, что ты чувствуешь через неё, частично; ты не знаешь целого, состоящего из этих частей, и всё-таки они тебя радуют. Но если бы сделалось плотское чувство твоё способным к полному познанию, если бы, в наказание тебе, справедливо не ограничилось оно познанием только своей части мироздания, то пожелала бы ты, чтобы всё существующее в настоящем прошло, чтобы больше смогла ты наслаждаться целым. Ибо слышишь ты и то, что говорим мы через это же плотское чувство, и вовсе не желаешь, чтобы слоги стояли, но хочешь, чтобы мчались они один за другим, дабы услышать всё целиком. Так всегда и с частями, из которых состоит нечто единое, с частями, не присутствующими одномоментно: их полнота радует нас больше, чем каждая по отдельности, если полнота может быть воспринята. Но много лучше их тот, кто создал всё, и он есть Бог наш – и он не уходит, ибо никто не приходит ему на смену.

Если радуют тебя телесные вещи, хвали за них Бога и разверни любовь свою к их мастеру, чтобы в угодном тебе ты сама не оказалась неугодной. Если нравятся тебе души, люби их в Боге, ибо сами они изменчивы и утверждаются лишь в нём: иначе проходили бы и пропадали. Итак, люби души в нём, и тащи с собою к нему тех, кого можешь, и говори им: «Его будем любить: он создал всё и он недалеко от нас. Ибо он не создал и ушёл, но всё в нём и из него. Смотри где он, смотри где вкушают истину: он близок к сердцу, но сердце блуждает от него. Вернитесь, отступники, к сердцу, и прильните к тому, кто создал вас. Встаньте с ним и устоите, успокойтесь в нём и будете спокойны. Куда идёте вы? Куда ступаете вы через дебри? То хорошее, что вы любите, есть от него: то, что направлено к нему, суть хорошее и сладкое; но оно же законно станет горьким, ибо незаконно, оставив его, любить то, что он дал. Зачем снова и снова блуждать по тяжёлым и трудным дорогам? Не бывает покоя там, где вы ищете его. Ищите то, что ищете, но нет там этого. Блаженную жизнь ищете в стране смерти, но не бывает её там. Ибо как может быть блаженная жизнь там, где жизни нет?»

«Понёс смерть нашу и убил её избытком жизни своей, и прогремел зовом своим, чтобы возвратились мы к нему в ту святыню, откуда он пришёл к нам, в то первое девственное чрево, где сочеталась с ним браком человеческая природа, смертная плоть, дабы не остаться смертной навсегда. И оттуда вышел он, как супруг из брачного чертога своего, радуясь, как исполин, пробежать свою дорогу. Ибо он не задержался, но пробежал, крича словами, делами, смертью, жизнью, сошествием, восшествием, крича, дабы мы вернулись к нему: и скрылся от очей, дабы мы вернулись к нему. И скрылся от очей, чтобы мы вернулись к сердцу и обнаружили его. Он ушёл, и вот он здесь. Не пожелал быть долго с нами, но не оставил нас. Ибо туда он ушёл, откуда никогда не уходил, потому что мир был создан через него, и был он в этом мире, и вошёл в него, чтобы спасти грешников. Ему исповедуется душа моя, и он исцеляет её, ибо согрешила она против него. Сыны человеческие, доколе отягощённым будет сердце ваше? Неужели и после сошествия жизни не хотите взойти и жить? Но куда вам подниматься, если вы и так превознеслись и положили уста свои на небо? Спуститесь, чтобы подняться, и поднимайтесь к Богу, ибо вы упали, поднимаясь против Бога.» Так говори им, чтобы плакали они в долине плача, и так тащи их с собой к Богу, потому что говоришь им это от Духа его, если говоришь, пылая огнём любви.

Этого всего я тогда не знал, любил красоты дольние и уходил в бездну, и говорил друзьям своим: «Неужто мы любим нечто, если оно не обладает красотой? И что есть красивое? Что есть красота? Что нас влечёт и роднит с вещами, которые мы любим? Не будь в них подобающего вида и красоты, никак не смогли бы они нас притянуть к себе.» И обратил я своё внимание на эти вещи и увидел, что нечто есть как бы целое и потому красивое, а нечто уместно соответствует чему-то, как один член соответствует всему телу, или как обувь соответствует ноге и тому подобное. И хлынули эти соображения в душе моей из самого сердца моего, и написал я «О прекрасном и соответствующем» – наверное, в двух или трёх книгах: ты знаешь, Боже, а у меня же выпало из памяти. Этих книг у нас уже нет: затерялись они, сам не знаю каким образом.

Что побудило меня, Господи мой Боже, посвятить эти книги Гиерию, оратору из Рима? Его не знал я лично, но полюбил этого человека из гремевшей молвы про его учёность, и услышал некоторые слова его, и они мне понравились. Но больше нравился он мне потому, что нравился другим: его превозносили похвалами, недоумевая, как из сирийца, обученного сперва греческому красноречию, позже вышел и изумительный латинский оратор, больше всех сведущий в деле философии – вот поэтому он мне и нравился. Человека хвалят, и вот в его отсутствие его начинают любить. Неужели из уст хвалящего входит любовь в сердце слушающего? Отнюдь! Но от одного любящего зажигается другой. Отсюда и любим хвалимый, ибо верится, что хвала ему возглашается нелживым сердцем – то есть тогда, когда хвалит тот, кто любит.

Вот так я любил тогда людей из людского суждения, а не из твоего, мой Боже, в котором никто не обманывается. И всё же, почему я ценил его не так, как бывает ценим знаменитый возница, как ценим охотник, ставший известным народными пристрастиями? Нет, я ценил его совсем иначе и серьёзнее, и так, как я сам хотел бы, чтобы меня превозносили. Ибо не желал я, чтобы меня хвалили и любили как актёров, хотя и их я тоже хвалил и любил; но предпочитал я оставаться неизвестным, нежели покрываться такой славой, и даже быть ненавидимым, нежели быть любимым таким образом. Где в одной душе расставлены гири столь разных и непохожих любовей? Что же есть, что я люблю в другом? Если бы я этого не ненавидел, то не отвергал бы с отвращением и не отталкивал от себя, тогда как оба мы люди. Ибо это не так, как с хорошей лошадью, которую любит тот, кто не захотел бы ею стать, даже если бы мог. Но то же самое надо сказать и об актёре, а ведь он наш товарищ по природе. Неужели я люблю в человеке то, чем я ненавижу быть, тогда как я сам человек? Великая бездна есть сам человек, чьи волосы, Господи, тобою сочтены, и не убывают у тебя: и всё же, волосы его легче сосчитать, чем страсти его и движения сердца его.

А тот ритор был из типа, который я так любил, что хотел сам принадлежать к нему. И блуждал я, горделивый, и был носим всеми ветрами, и совершенно скрыто был руководим тобою, кормчим. И откуда я знаю, откуда я с уверенностью исповедую тебе то, что больше любил я его в любви хвалящих, чем в делах его, за которые его хвалили? Потому что если бы не хвалили его, а наоборот бранили те же самые люди, и с бранью своей и презрением говорили о нём то же самое, то не зажёгся бы я им и не всколыхнулся бы: в самом деле, дела его не стали бы другими, и сам он бы не изменился, но изменились бы только людские чувства. Вот где лежит простёртая нетвёрдая душа, ещё не прильнувшая к крепкой истине твоей: как дуют ветра суждений из грудей говорящих, так же её несёт и кружит, поворачивает и разворачивает, и затемняется ей свет и не различается истина, и вот же: она прямо перед нами. Большое значение имело для меня, чтобы моё слово и мои работы сделались ему известными. Которые если бы одобрил, загорелся бы я ещё сильнее; а если бы отверг, ранилось бы суетное, не имевшее в тебе крепости сердце. И всё же, свободно я ворочал в разуме своём и созерцал вопрос о прекрасном и соответственном, о котором ему и писал, и восхищался сам, не имея того, кто бы разделял моё восхищение.

Но не видел я ещё стержня столь великого дела в искусстве твоём, всемогущий, кто творит чудеса один, и занимался разум мой телесными вещами, и определял я и разграничивал прекрасное само по себе и то, что соответствует чему-то, поддерживая свои размышления примерами из физического мира. Затем обратился я к природе разума, но не позволяло мне моё ложное мнение о духовных сущностях различить истинное. Со всей силой ударялась истина в мои глаза, и отвращал я свой дрожащий ум от бестелесного к очерченному, цветному и вздувающемуся величиной; и поскольку не мог увидеть я эти вещи в разуме своём, я думал, что не могу увидеть и сам разум. В добродетели я любил спокойствие, в порочности же ненавидел раздор; в первом я замечал единство, во втором – некоторое разногласие; в том единстве мне виделись здравость разума, природа истины и высшего блага, в том разногласии же виделась мне некая субстанция неразумной жизни и природа высшего зла, и я, несчастный, считал, что это не только некая субстанция, но и вовсе жизнь, не исходящая, однако, от тебя, мой Боже, от которого исходит всё. То единство я называл монадой, как некий бесполый ум, а разногласие называл диадой, имея под этим гнев в преступлениях и похоть в распутстве – не зная, что говорил. Ибо я не знал тогда и не усвоил для себя, что никакая субстанция не есть зло, и что сам наш ум не представляет собой высшее и неизменное благо.

Ибо таковы суть преступления, если порочно то движение разума, дерзостно и своевольно побуждающее к действию, и таковы распутства, если необуздана та страсть души, которой впиваются плотские услады; так ошибки и ложные мнения загрязняют жизнь, если здравый ум сам является порочным – тем, каким он был тогда во мне, и не знал я, что его нужно осветить иным светом, дабы он, не будучи сам природой истины, стал к ней причастен: ибо ты зажжёшь светильник мой, Господи. Боже, просветишь ты тьму мою, и от полноты твоей все мы приняли. Ты свет истинный, освещающий всякого человека, приходящего в этот мир, потому что нет в тебе ни изменения, ни тени перемен.

Но я порывался к тебе и отбрасывался назад, чтобы вкусить смерти, ибо противишься надменным. А что же более надменно, чем удивительнейшим безумием притязать на то, что я по природе своей то же, что и ты? Ведь то, что я сам подвержен изменению, мне было очевидно и тогда, поскольку я желал быть мудрым, чтобы сделаться лучше; но предпочёл я, однако, считать тебя подверженным изменению, чем признать, что я не то же, что есть ты. Потому и я отбрасывался назад, и ты противился моей кичливой вые, и перебирал я телесные образы в своём воображении; сам будучи плотью, я обвинял плоть; дух скитающийся, я ещё не возвращался к тебе, и скитанием своим я скитался в вещах, не существующих ни в тебе, ни во мне, ни в теле – в вещах, не созданных для меня твоей истиной, но созданных из телесного посредством моей только тщетности. У малых верных детей твоих, моих сограждан, из среды которых я, сам того не зная, был изгнан, я говорливо бредил: «Почему заблуждается душа, которую создал Бог?», а сам был не готов услышать в ответ «Почему же тогда заблуждается Бог?», и скорее настаивал, что неизменная твоя субстанция вынуждена заблуждаться, нежели признавал, что моя изменчивая добровольно сбилась с пути, и что её заблуждение стало ей наказанием.

И было мне, наверное, лет двадцать шесть или двадцать семь, когда я закончил эти свитки, вращая в себе эти телесные вымыслы, оглушавшие уши сердца моего, которые я настораживал, чтобы поймать твою внутреннюю мелодию, о сладостная истина, размышляя о прекрасном и соответственном, желая устоять и услышать тебя, желая радоваться радостью, слыша голос жениха – но не мог, ибо уносился я голосами заблуждений моих вовне, и падал в самый низ с грузом собственной гордыни. Ибо не давал ты слуху моему радости и веселия, и не ликовали кости мои, потому что не были сокрушены.

И какая польза была мне от того, что около двадцати лет от роду в мои руки попало одно произведение Аристотеля, которое называется «Десять категорий» (карфагенский ритор, учитель мой, и другие, которые считались учёными, вздувшись спесью так трещали о его названии, что я сам стоял, разинув рот, и мечтал об этой книге как о чём-то великом и божественном), произведение, которое я прочитал один и понял? Обсудив его с другими, говорившими о себе, что они едва поняли его смысл даже с помощью самых эрудированных наставников, объяснявших им не только словами, но и многочисленными рисунками на песке, я не услышал ничего кроме того, что понял сам, читая в одиночку. И довольно ясно виделось мне, что эта книга толковала о субстанциях, таких как человек, и о качествах, присутствующих в этих субстанциях, таких как человеческая фигура (каков есть человек), его рост (сколько в нём вершков), его родство (чей он брат), в каком он положении и когда родился, стоит или сидит, обут или вооружён, что он делает или что претерпевает. Толковала она и про всё бесчисленное, что обнаруживается в этих девяти родах, некоторые из которых я обозначил в виде примера, а другие же в самом роде субстанции.

Какая польза была мне от того, когда был и вред мне, дерзающему считать тебя, мой Боже, чудесно простого и неизменного, субъектом собственного величия или красоты (поскольку виделось мне, словно вообще всё сущее охватывается этими десятью категориями), как будто эти качества сопряжены с тобой как с субъектом, как с телом, тогда как твоё величие и твоя красота это ты сам – ибо тело не является великим и красивым вследствие того, что оно это тело, ведь даже если бы оно было менее велико и менее красиво, оно всё равно бы оставалось тем же самым телом, которым и является? Ложью, следовательно, было то, что я о тебе мыслил, не истиной; порождениями моих скитаний, а не основаниями твоего счастья. Ибо ты повелел, и так случилось со мной, что начала земля рожать мне тернии и волчцы, и с трудом добывал я хлеб свой.

И какая польза была мне от того, что я, в то время самый нечестивый раб злых вожделений, сам прочитал и понял те книги, которые относят к так называемым свободным искусствам, какие только мог прочесть? Я радовался, читая их, и не знал, откуда в них было то, что в них было истинным и определённым. Спиной стоял я к свету, а лицом к тому, что было освещено, отчего лицо моё и глаза, которыми я, освещённый, различал предметы, сами не освещались. Всё, что я понял об искусстве речи и рассуждения, об измерении фигур, о музыке и о числах, я понял без людской помощи и особого труда. Ты знаешь, Господи мой Боже, ибо и скорость мышления, и острота восприятия суть твои дары. (Но не приносил я тебе их в жертву; таким образом, не на пользу мне это шло, а скорее на погибель, потому что жадно суетился я овладеть такой доброй долей своего имущества, и не сохранил для тебя я сил своих, но ушёл от тебя прочь в далёкую страну, чтобы промотать всё это на вожделения с блудницами.) Какая польза была мне от благого, когда я сам не пользовался им во благо? Ибо до тех пор не понимал я, что эти искусства познаются труднейшим образом даже для самых прилежных и даровитых, пока не решил разъяснить их своим ученикам: и увидел я, что тот оказался самым преуспевающим в этих учениях, кто не слишком медленно следовал за моими объяснениями.

Наконец, какая польза была мне от того, что я считал тебя, Господи Боже истинный, безмерным и светящимся телом, и что я кусочек от этого тела? Что за неистовая извращённость! Но таковым я был, и не стыжусь, Боже мой, исповедовать тебе явившееся во мне милосердие твоё и призывать тебя, ибо не стыдился я тогда оглашать людям свои богохульства и лаять против тебя. Какая польза была мне от ума моего, так легко справляющегося с этими науками, и от такого количества запутаннейших книг, распутанных без помощи какого-либо учителя, когда с таким безобразием, с таким уродливым кощунством я заблуждался в науке благочестия? Сильно ли вредил малым твоим намного более медлительный ум, когда они много от тебя не отходили, и, защищённые, оперялись в гнезде церкви твоей, и выращивали крылья любви из пищи здоровой веры? О Господи наш Боже, в тени крыл твоих мы да обретём надежду: укрой нас и понеси нас. Ты понесёшь малых детей и понесёшь их до седин, ибо наша сила тогда лишь сила, когда это ты; когда же это только наша сила, то и не сила вовсе. Живёт в тебе всегда благо наше, и поскольку мы отвратились от него, мы развратились. Да припадём мы к тебе наконец, Господи, и не упадём, потому что живёт в тебе безо всякого изъяна благо наше, которое есть ты, и да не убоимся, что нам некуда будет вернуться, потому что мы сами рухнули оттуда. В наше же отсутствие не рухнул дом наш, твоя вечность.