"Confessiones" на Русском Языке, Книга Третья

Я прибыл в Карфаген, и шипела вокруг меня сковорода постыдных страстей. Я ещё не любил, но любил любить, и в более тайной нужде своей ненавидел себя менее нуждающегося. Искал я что полюбить, любя любить, и ненавидел я спокойствие и дорогу без мышеловок, ибо голодал я изнутри по внутренней пище, по тебе, Боже мой, но не этим голодом я томился: не имел я желания к еде нетленной, но не из-за того, что был полон ей, а из-за того, что чем больше я голодал, тем больше ею брезговал. Поэтому нездорова была душа моя и, вся в язвах, гнала себя во внешнее, жалостно желая почесаться о вещи плотские. Но разве можно полюбить нечто, что не имеет души? Любить и быть любимым сладостно мне было, и более сладостно, если мог я насладиться телом того, кого люблю. Поток дружбы мутил я грязью похоти, и белизну её затемнял вожделением из ада; вот такой, гадкий и бесчестный, в переполняющейся суетности своей хотел я быть изысканным и светским, и ринулся я в любовь, и жаждал ей отдаться. Боже мой, милость моя, каким ядом ты, благой, орошал мне эту мою сладость: ибо я, будучи любим, тайно пробирался в эти оковы наслаждения и, веселясь, надевал на себя путы страдания, чтобы избивали меня своими раскалёнными железными розгами ревность, подозрения, страх, гнев и ссоры.

Захватили меня театральные представления, полные образами моих страданий, разжигающих огонь внутри меня. Почему так получается, что человек хочет печалиться при виде событий горестных и трагических, которых, однако, сам терпеть не желает? И тем не менее, он, как зритель, желает испытывать печаль, которая для него суть наслаждение! Что это, если не поразительное безумие? Ибо тот больше движим этими страданиями, кто меньше всего от них избавлен; но когда он мучается сам по себе, это называется страданием, а когда он мучается с другими – сердечностью. Но какая есть сердечность в вещах выдуманных и сценических? Ибо не к помощи призывается слушатель, но только к печали, и тем больше симпатизирует он актёрам, чем больше печалится. И если старинные или ложные человеческие бедствия не трогают того, кто наблюдает за ними, то уходит он брезгающий и порицающий, а если он печалится, то остаётся внимательно слушающим, ликующим в своих слёзах.

Следовательно, можно любить и печали. Но каждый человек стремится к радости. Или же, тогда как никто не хочет печалиться, но хочет сострадать, а сострадание не бывает без печали, то по одной ли этой причине можно любить печали? Эта способность к состраданию вытекает из дружбы. Но куда она идёт? Куда течёт? Зачем впадает она в поток кипящей смолы, в этот неистовый водоворот чудовищных страстей, в которых она меняется и вращается по кивку собственной воли, поверженная, отклонённая от небесной ясности? Следовательно, винить в этом стоит сострадание? Никак нет. Следовательно, когда-то любить можно и печали, но сторонись нечистого, душа моя, под покровительством Бога моего, Бога отцов наших, восхваляемого и превозвышающегося во все времена: берегись нечистого. Сейчас я не недоступен к состраданию, но тогда, в театре, сорадовался я с влюблёнными, когда наслаждались они сами собой в своём пороке, хотя это и было всего лишь выдумкой в целях представления; когда же они друг друга теряли, то я скорбел, словно сострадающий, но однако же, в обоих случаях я услаждался. Сейчас же больше я стану сострадать тому, кто веселится в пороке, нежели тому, кто перенёс потери через лишение губительного наслаждения и утрату несчастного счастья. Это, в действительности, более настоящее сострадание, но не в этом находит наслаждение печаль. Ибо если и одобряют службой любви человека, скорбящего по тому, кто находится в печали, то истинно сострадающий предпочёл бы, чтобы исчезло несчастие того, по кому он сострадает. Ибо если и есть зложелательная благожелательность, которой быть не может, то мог бы и он, человек верно и искренне сострадающий, пожелать того, чтобы были те, по кому он мог бы сострадать. Поэтому некоторая печаль заслуживает одобрения, но никакая не заслуживает любви. Ибо ты, Господь и Бог, любящий души, далеко и возвышенно сострадаешь куда чище нас и неизменнее, потому что ни одна печаль не может тебя ранить. А кто способен к этому?

И тогда я, несчастный, полюбил печаль, и искал то, о чём мог бы я печалиться: когда актёры в движениях показывали чужие вымышленные горести, меня тем больше захватывало и больше нравилось, чем больше их игра вызывала у меня слёзы. Чему же дивиться, если я, несчастная овца, бежавшая от стада твоего и нетерпевшая защиты твоей, заражался мерзкою чесоткой? Отсюда и полюбил я печали, но не те, которыми я пронзался бы глубже (ибо не любил я сам терпеть то, что я наблюдал на сцене), а те вымышленные, услышанные мною печали, которые скребли меня снаружи, и были они словно ногти, раздражающие эту жгучую опухоль, и ужасно вытекали из неё гниль и кровь. Таковой была моя жизнь, но разве жизнью это было, Боже мой?

И парило надо мною верное милосердие твоё. В каких неправдах я исчезал и какое кощунственное любопытство я преследовал, когда, оставивши тебя, входил в такую бездну неверности и такое обманчивое угождение демонам, что приносил им в жертву злые деяния свои! И во всём этом ты бичевал меня. Даже осмелился я в праздновании величия твоего, в стенах церкви твоей возжелать вести дело, и вести его – дело, с которого доходом могла быть лишь смерть. И ты наказал меня сурово, но и это было ничто за мой проступок, о ты превеликое милосердие моё, Боже мой, пристанище моё от ужасных опасностей, в которых бродил я с высоко поднятой головой! Уходя в далёкое отступничество от тебя, любил я свои пути, но не твои, и любил я ускользающую свободу.

И был я захвачен теми учениями, которые звались почётными, держа свой взор на судебные словопрения, в которых чем я более бы превозносился своим умением лгать, тем более я был бы восхваляем. Такова есть слепота человеческая, что слепотой своей хвалятся люди. Я был одним из первых в риторской школе, и горделиво радовался я и раздувался спесью, хотя и был гораздо более тихим, Господи, ты знаешь; и был я вполне удалён от насмеханий, которыми занимались насмешники (это чудное и диявольское имя как бы служило признаком светскости), среди которых я стыдился стыдом бесстыжего, потому что я был не из них. Дела их я всегда ненавидел, но кое-когда был с ними и наслаждался нашей дружбой; дел же их гнушался потому, что они, дерзко преследуя скромность сторонних людей, беспочвенно провоцировали их своей игрой, тем самым вскармливая свою злую радость. Ничто не сравнится с теми поступками, кроме поступков дьявольских, и никакое другое название не подходит им более, чем насмешники. На самом деле, сначала были они высмеяны и совращены сами, а затем и духи, глумящиеся над ними и скрытно совращающие их, любили видеть их глумящихся и совращающих других.

Среди них в своём нежном возрасте учился я книгам по красноречию, желая выделиться из толпы; своей осудительной и легкомысленной целью имел я человеческое тщеславие. В ходе ставшего уже привычным процесса обучения наткнулся я на книгу некоего Цицерона, языку которого все удивляются; сердцу, однако, не столь сильно. Книга эта называлась «Гортензий» и увещевала обращаться в философию. Она поистине изменила моё стремление, и по направлению к тебе, Господи, направила молитвы мои, и клятвы и желания мои сделала иными. Вдруг обесценились для меня все пустые надежды, и возжелал я с горячим и непреклонным сердцем бессмертие мудрости, и начал выпрямляться, чтобы вернуться к тебе. Не ради оттачивания своего языка (за которое, по-видимому, платил я материнскими деньгами в своём девятнадцатилетнем возрасте – через два года после того, как умер мой отец), не ради оттачивания своего языка взялся я за эту книгу, потому что убедила она меня не тем, как говорила, а тем, что пыталась донести.

Как горел я, Боже мой, как горел я вернуться от земных вещей к тебе, и не знал, что ты со мной сделаешь! Ибо у тебя есть мудрость; любовь же к мудрости имеет греческое название «философия», которой воспламеняло меня то сочинение. Есть те, кто совращает через философию, через её великое, ласковое и почётное имя; совращают, прикрашивая и прихорашивая свои ошибки: почти все, кто так делал во дни автора, отмечены и изобличены в той книге, и сделано там явным то спасительное предупреждение духа твоего, произнесённое твоим верным благочестивым рабом: «Смотрите, как бы кто не завлёк вас через философию и пустые обольщения, через людской обычай, через вещи мира сего и не через Христа, ибо в нём телесно пребывает вся божественная полнота». В то время, ты знаешь, луч сердца моего, мне ещё не были известны эти слова апостола, и всё же довольствовался я одним тем увещеванием, чтобы полюбить не то или иное учение, но саму мудрость, какой бы она ни была – и искать её, и следовать ей, и захватить её и объять сполна; был воодушевлён тем словом, был зажжён и горел, и одно лишь в том горении меня сдерживало, что не было там имени Христа, ибо это имя открыто нам через милосердие твоё, Господи, это имя спасителя моего, сына твоего, которое сердце моё впитало вместе с материнским молоком и плотно удержало; и что бы ни было без этого имени, будь это даже изящная и истинная литература, не захватывало меня полностью.

И так направил я своё внимание на священные писания, чтобы увидеть, какие они есть на самом деле. И вот что я вижу в них сегодня, это нечто для гордецов непонятное, а для детей тёмное; с входом же низким, но всё поднимающимся вверх по мере продвижения, и окутанное тайной. И не был я таким, чтобы мог войти туда или склонить свою голову, чтобы продвинуться дальше. Слова мои нынешние не соответствуют тому, что я испытал тогда, когда взглянул на эти писания, потому что показались они мне недостойными даже сравнения с достоинством цицеронова стиля, ибо раздутая гордыня моя уклонялась от их пути, и проницательность моя не проникала в их сердцевину. Воистину, писание было таково, что росло вместе с маленькими детьми, но гнушался я быть маленьким и, напыщенный, казался я себе большим.

И так попал я в руки людей горделиво чудачившихся, привязанных к плоти и многоречивых, в ртах которых были сети диявольские и птичий клей, состряпанный из слогов имени твоего, имени Господа Иисуса Христа и Параклета, святого духа, утешителя нашего. Эти имена не сходили с их рта, но были они лишь словесным звоном и шумом; в остальном сердца их были лишены истины. И говорили они: «Истина и истина», и много мне твердили о ней, но не имели они её сами, и ложно учили не только о тебе, кто есть верная истина, но ещё и о вещах этого мира, о созданиях твоих; а мне следовало бы перешагнуть даже тех философов, которые говорили об этом правильно – из любви к тебе, мой преблагий отец, краса всех красот. О истина, истина, с каким трепетом уже тогда средоточия души моей вздыхали о тебе и часто звучали тобою голосом на разные лады, во многих увесистых томах! Это были блюда, в которых мне, алчущему тебя, вместо тебя подносили солнце и луну, прекрасные создания твои, но всего лишь создания, не тебя, и даже не первые создания твои; ибо первенство принадлежит твоим духовным созданиям, а не телесным, хотя они тоже светящиеся и небесные. Но не их, а тебя самого, тебя истинного, в котором не бывает ни изменения, ни момента помрачения, тебя одного я жаждал и алкал. И подносили мне в этих блюдах сверкающих призраков, но лучше было любить это солнце, верно видное нашим глазам, чем эти выдумки для обманутой глазами души. И однако же ел я эту пищу, поскольку считал, что это ты, но ел без аппетита, поскольку не имел я на языке подлинного вкуса твоего (ибо не был ты теми пустыми баснями), и не насыщался я ими, а скорее истощался. Еда во сне в высшей степени напоминает еду, которую мы едим бодрствующими, но не питаются ею спящие, потому что спят. Вымыслы эти ни на сколько не напоминали мне тебя таким, каким я знаю сейчас, ибо были они воплощёнными призраками, лживыми воплощениями, которых подлиннее действительные тела, которые видим мы зрением нашим на земле и на небе, вместе с животными и птицами; мы видим их, и они действительнее тех образов, которыми мы себе их представляем; и даже эти воображаемые образы действительнее тех, что воображаем мы себе большими и бесконечными, которых в реальности не существует. Питался я тогда этим бредом – и не питался; но ты, любовь моя, в которой я изнемогаю, чтобы становился я сильнее, ты не те тела, которые видим мы на небе, и даже не те тела, которые мы там не видим, ибо ты их сотворил и не имеешь их в своих высших творениях. Как же, следовательно, далеко ты от тех призраков моих, от тех воплощённых призраков, никогда не существовавших! Подлиннее их созданные нами образы существующих тел, а подлиннее образов этих сами тела, которыми ты, однако, не являешься. Но ты и не душа, которая суть жизнь для тел (следовательно, душа лучше тел и действительнее их), но ты есть жизнь для душ, жизнь для жизней, живущая только из себя, неизменная жизнь души моей.

Где ты был тогда и как далеко от меня? Далеко я странствовал от тебя, отогнанный даже от стручков, которыми я кормил свиней. Насколько, следовательно, лучше сказки грамматиков и поэтов, чем эти западни! Ведь поэма в стихах о летящей Медее принесёт и то больше пользы, чем сказ о пяти элементах, разно раскрашенных согласно пяти пещерам мрака, которых в реальности не существует, но которые убивают верующего. Стихи и песни отношу я к настоящей пище; Медею же если и воспою, то не выдам это за правду, и если песню эту услышу, не поверю. Тем же басням я поверил, и о горе, о горе! По каким ступеням сводили меня в бездны преисподни, меня, метающегося от нехватки истины, когда тебя, Боже мой (ибо тебе я исповедуюсь, ибо сжалился ты надо мною ещё не исповедовавшимся), когда тебя искал я не по разуму своему, которым возжелал ты возвысить меня над зверьми, но по чувству плоти: ибо был ты глубже глубин моих и выше вершин моих. Я натолкнулся на ту дерзкую и сумасбродную женщину из Соломоновой загадки, сидящую снаружи на кресле и говорившую: «Хлебом утаённым радостно питайтесь, воду краденую и сладкую пейте». И соблазнила она меня, потому что нашла, что жил я снаружи в плотском зрении своём, и пережёвывал то, что поглощал через него.

Ибо не знал я, что есть истинное, и как бы исподволь толкали меня поддакивать глупым обманщикам, когда спрашивали меня, откуда берётся зло, и ежели Бог ограничен телесными формами и имеет волосы и ногти, и ежели могут считаться праведными те, кто обладал многими жёнами, убивал людей и приносил в жертву животных. Невежественный, я терялся от этих вопросов, и мне, уходящему от правды, виделось, что ходил я прямо в ней: ибо не знал я, что зла не существует, и что оно лишь умаление добра – до его полного исчезновения. Что же я мог поделать, если не видели глаза мои ничего дальше тела, а душа моя дальше призраков? Не знал я, что Бог есть дух, что не имеет он длинных и широких членов, потому что часть ткани всегда меньше её полноты, и ежели она бесконечная, то в некоторой части её, ограниченной пространством, она всё равно меньше бесконечности и уж точно не всюду целая – как дух, как Бог. Наконец, игнорировал я то, что есть в нас, согласно чему мы есть, и что прямо сказано в писаниях: что созданы мы по подобию Божиему.

И не знал я той внутренней правды, которая судит не по обычаю, а по справедливейшему закону всемогущего Бога, которой сформированы нравы регионов и дней в соответствии с этими регионами и днями; не знал той правды, которая везде и всегда одна, а не где-то одна, где-то другая; правды, согласно которой праведны Авраам, Исаак, Иаков, Моисей и Давид, и все те, восхваляемые устами Божиими. Но по суждению людей неопытных они неправедные – по суждению людей, судящих по сегодняшнему дню, судящих нравы всех людей и поколений по их собственным нравам – как если бы кто-то, не разбирающийся, какой доспех соответствует каким членам, захотел бы прикрыть голову поножами и обуться в шлем, а потом бы жаловался на неудобство; или как если бы кто-то жаловался на то, что в течение того же дня утром можно было выставлять товар на продажу, а после обеда нельзя; или как если бы в том же доме он увидел раба, разбирающегося с предметами, до которых нельзя дотрагиваться виночерпию, а другого бы увидел делающим за хлевом то, что запрещается делать за столом, и негодовал бы, что в одном доме с одним рабским составом везде и всё не делается одинаково. Таковы те люди, которые, услышав, негодуют, что в прошлых веках праведникам разрешалось делать что-то, что не разрешается праведникам сегодня, и таковы есть возмущающиеся, что одним Бог предписал одно, а другим другое – в согласии с природой времени, в котором они жили, но и те и другие служили правде; так, на одном человеке в тот же день и в том же доме могут быть одеты разные доспехи, соответствующие его членам, и чем можно было ещё недавно заниматься, через час уже нельзя, и что в одном углу делать разрешено и даже приказано, в другом углу наказывается. Неужели правда бывает разной и постоянно меняется? Нет, но времена, которыми она управляет, не проистекают одинаково – потому что это времена. Человеки же, жизнь которых на земле ограничена, не способны чувством связать причины былых дней и других народов, которых не испытали сами, с теми обстоятельствами, что испытали, но легко способны видеть, что одному телу, в течение одного дня, в том же доме могут подходить разные одежды, в разные моменты, разным людям. Почему же насчёт того они негодуют, а тут покорствуют?

Эти вещи я тогда не знал и не обращал на них внимания, и сверкало это отовсюду в моих глазах, и я не видел. Я декламировал стихи, и не должно было мне ставить любую стопу где попало, но в один и другой размер по-своему, и в одном стихе не все места были для одной стопы; и тем не менее, то искусство, через которое я слагал стихи, не было где-то таким, а где-то другим, но было всегда единым. И не ведал я той правды, которой служат добрые и святые люди, в гораздо лучшей и высшей степени заключавшей в себе сразу все свои предписания, нисколько не изменяющейся, и всё же разным временам предписывающей и распределяющей разное, а не одно и то же. В слепоте своей хулил я благочестивых патриархов, не только пользующихся настоящим, как Бог им предписал и вдохновил, но и возвещающих будущее, как Бог им и открыл.

Неужели когда-то или где-то может быть несправедливо любить Бога всем сердцем, всей душой и всем разумом своим, и ближнего любить как самого себя? Поэтому мерзости содомские, которые идут против природы, везде и всегда порицались и наказывались; мерзости, которые, если бы совершали все народы, также бы наказывались законом Божиим, ибо не созданы люди для такого использования друг друга. Нарушается, следовательно, то общение, через которое связаны мы с Богом, когда та природа, коей он является создателем, загрязнается извращённой похотью. Тех же мерзостей, что идут против различных человеческих устоев, надлежит избегать, чтобы никакой гражданин или иностранец не смог своей похотью нарушить мир, установленный людьми города или народа, держащийся на нравах или закреплённый законом: ибо безобразна всякая часть, не согласная со своим целым. Когда же Бог приказывает сделать что-либо против чьего-либо обычая или установления, даже если такое там никогда не делалось, это надлежит сделать; если заповедь эта опущена, её следует восстановить, и если она не установлена, её следует установить. Ибо если царю города, над которым он царствует, позволено постановить что-то, чего до этого ни кто-то другой, ни он сам не постанавливал, и повиноваться этому не будет считаться нарушением мира, и даже наоборот, неповинование будет считаться поступком противообщественным (ибо общественный мир и заключается в повиновении своим владыкам) – то насколько же Богу, правителю всех своих творений, надлежит повиноваться без сомнения? Также, как большая власть в человеческих обществах поставляется над меньшей, так и Бог надо всем.

Также и в преступлениях, проистекающих из желания навредить другому человеку словами или делом, и в обоих случаях это происходит или из-за жажды отмщения, как это делает враг врагу, или жажды заполучить нечто чужое, как делает вор страннику; также из-за желания избежать опасности, когда убивают того, кого боятся; из-за зависти, как это делает несчастный более счастливому, боясь того, что тот с ним сравняется или уже сравнялся; наконец, это бывает из-за одного удовольствия от чужого зла, как это делают наблюдатели за гладиаторами, насмешники и измыватели. Всё это главы беззакония, продвигающиеся из похоти быть первым, из наблюдения за представлениями и чувственных удовольствий. Овладевает ли человеком одна страсть, две или сразу все три? И проходит жизнь во зле, в пренебрежении трём и семи – псалтири десятиструнной, десятословию твоему, Боже наивысший и наисладкий. Но как грехи могут тебя коснуться, тебя нетленного? Или какие преступления могут быть сделаны против тебя, когда тебя нельзя задеть? И отмщаешь ты за то, что люди делают против самих себя, потому что даже греша в тебе, святотатствуют они в своих душах, и лжёт беззаконие самому себе: либо тем, что разрушают и извращают они свою природу, которую ты создал и которой ты распоряжаешься, либо тем, что делают себе зло неумеренным использованием дозволенного, либо тем, что разжигаются в недозволенном, а также используют то, что есть против природы; душой и словом свирепствующие против тебя, они идут против рожна и покидают пределы человеческих общин и радуются, безумные, в своих уединённых сборищах, в которых пребывают согласно собственным предпочтениям и ненавистям. Эти вещи происходят, когда люди оставляют тебя, источник жизни, который есть единственный и истинный творец и управленец всем единством мира: в личной гордости своей полюбляют они часть, мнимое единство. И всё же, смиренным благочестием возвращаются они к тебе, и очищаешь ты нас от привычек зла, благосклонный к исповедующимся в грехах, слышащий плач узников и ломающий путы, которые мы сами надели на себя – если не поднимаем мы против тебя рога ложной свободы, желая получить больше с риском потерять всё, больше любя свои земные имения, чем тебя, вселенскую отраду.

Но среди злых деяний, преступлений и столь многих беззаконий есть грехи и тех, кто преуспевает в добром деле: осуждаемые здравыми судьями и порицаемые по мерилу совершенства, они восхваляются из надежды на будущий плод – как зелёные ростки из надежды на будущий урожай. Есть также вещи, схожие с преступлениями или злодеяниями, но которые не являются грехом, поскольку не оскорбляют тебя, Господи Боже наш, и не оскорбляют общества: так, когда человек завладел чем-либо для своей жизни, чем-либо соответствующим и текущему времени, то непонятно, из любви ли к стяжательству? Или когда законной властию наказывают кого-то из желания исправить, то непонятно, из желания ли навредить? Исходя из этого, множество вещей, обвиняемых людьми, одобряются твоим свидетельством, и множество того, что восхваляется людьми, порицается твоим словом – ибо принимают различный облик поступки и расположение души того, кто их делает, а также неочевиден и сам момент времени. Действительно, когда внезапно ты приказываешь нечто непривычное и непредвиденное, то, даже если некогда ты это запрещал, и хотя временно держишь ты в тайне причину этого повеления (которое, если будет исполнено, обернётся против устава какой-либо части общества), то, говорю я, кто усомнится, что это надлежит исполнить, когда то человеческое общество справедливо, которое служит тебе? Но блаженны те, кто знает тебя повелевающего, ибо всё делается твоими слугами: когда-то указанием того, что надлежит сделать сейчас, в иной же раз предвозвещением того, чему надлежит случиться в будущем.

Не зная этого, насмехался я над теми святыми слугами и пророками твоими. И что получил я, насмехаясь над ними, как не то, что насмехался ты надо мной? Плавно и понемногу довели меня до таких басен, которым я поверил, что смоква плачет вместе с матерью-смоковницей молочными слёзами, когда её срывают. Если бы смокву, сорванную, конечно, не им самим, а кем-то другим, съел какой-нибудь «святой», то он бы размешал своими внутренностями её и выдохнул из неё ангелов, частиц Божиих, через молитвенные вздохи и отрыжки; те частицы истинного и высшего божества так бы и остались связанными в том плоде, если избранный «святой» не освободил бы их зубами и кишками. И я, жалкий, поверил, что более следует жалеть земные плоды, чем людей, для которых они растут. Если бы кто-то голодный, не манихей, попросил поесть, то действительно, этот кусочек следовало бы наказать самой тяжкой мерой.

И простёр ты руку свою с вышних и извлёк из бездны мрака душу мою, когда матерь моя, верная твоя, рыдала тебе про меня больше, чем рыдают матери об умерших своих детях: ибо видела она смерть мою через веру свою и духа, которых имела от тебя, и услышал ты её, Господи, услышал её и не презрел её слёз, орошавших землю на всяком месте, где она молилась. Ибо откуда был тот сон, которым ты утешил её, что возобновила она жить со мной и делить пищу в одном доме – после того, как она прекратила это, брезгуя и отвращаясь от богохульств путей моих? Ибо видела она себя стоящей на деревянной доске, видела идущего к ней юношу, сияющего в радости и улыбающегося ей, а она снедалась скорбью; когда же он спросил причины её горя и каждодневных слёз, но не чтобы разузнать, а чтобы наставить, и она ответила, что плачет обо мне, то видела его, своё успокоение, повелевающего и указывающего, чтобы она обернулась и посмотрела, где она: там же есть и я. Услышав это, она увидела меня стоящего рядом с ней на той же доске. Откуда это, если не из того, что склонны были уши твои к её сердцу, о ты благий и всемогущий, кто печётся о каждом из нас, как о своём единственном, и печётся о всех, как об одном?

Почему, когда она рассказала мне это видение, я попытался притянуть то объяснение, что ей не следует огорчаться, ведь она будет тем же, кем был я? Но сразу и безо всякого колебания она ответила: «Нет, мне не было сказано: „Где он, там же и ты”, но „Где ты, там же и он”». Исповедую тебе, Господи, воспоминание моё, насколько я его помню, ибо часто я не молчал об этом: больше тогда поразил меня ответ твой, исходивший через чуткость матери моей, которая не смутилась моим правдоподобным, но лживым объяснением, и так быстро увидела то, что надлежало увидеть (то, что я, прежде чем она сказала, не увидел), чем поразило само это видение, направленное к радости этой благочестивой женщины – к радости, которой только предстояло случиться и успокоить её тогдашнюю тревогу, но которая была предсказана столь задолго наперёд! Ибо последовало почти девять лет, в течение которых я валялся в этой вязкой слякоти во тьме неправды, и каждый раз, пытаясь выбраться, я падал навзничь и разбивался тем сильнее – в то самое время, когда та чистая, скромная и благочестивая вдова, из тех, что так дороги тебе, уже подлинно бодрая в надежде, но не менее усердная в своём плаче и стенаниях, не прекращала днями и ночами взывать к тебе и плакать обо мне, и попали под твой взор её молитвы; а мне же, однако, попустил продолжать валяться и метаться в этом сумрачном тумане.

Тем временем, дал ты ещё один ответ, который я держу в памяти. Многое я опускаю, потому что имею то, о чём больше стоит исповедаться тебе, а многое и вовсе не помню. Итак, дал ты другой ответ через священника твоего, некоего епископа, взрощенного в церкви и начитанного в книгах твоих; его спросила моя мать, чтобы соизволил он побеседовать со мною с целью разоблачить ошибки мои, разучить меня злому и научить хорошему (ибо делал это он с теми, кого считал достойными), но он этого не захотел, и вполне разумно, как я понял потом. Он ответил, что сейчас меня нельзя научить, потому что я был вздут этой новой ересью и уже не одним пустяковым вопросом сбил с верного пути многих неопытных людей, как она ему и рассказала. «Но», сказал он, «оставь его там, и только молись за него Богу: он сам через чтение поймёт, в каких ошибках и неправдах бродит». Одновременно с этим он рассказал, как его же обольщённая ересью мать ещё малышом передала его в руки манихеям, и не только прочитал он почти все их книги, но и сам писал их, и всё-таки, безо всяких обсуждений и уговоров ему открылось, что нужно бежать из этой секты, и так он убежал. Она же не угомонилась, но продолжала настаивать, моля его и сильно плача, чтобы он увидел меня и поговорил со мной; он, уже весьма уставший, сказал на это: «Ступай, ступай от меня: как верно то, что ты живёшь, также и не может, чтобы погибнул сын таких обильных слёз». Впоследствии она часто вспоминала, когда говорила со мной, что прозвучала эта фраза, словно с неба.