"Confessiones" на Русском Языке, Книга Вторая

Хочу вспомнить прошлые мерзости свои и плотскую испорченность души моей, но не чтобы их полюбить, а чтобы возлюбить тебя, мой Боже. Из любви к твоей любви я делаю это, в горечи воспоминаний находя преступнейшие пути свои, чтобы ты становился сладостен мне, сладость неложная, сладость блаженная и безмятежная, собирающая меня из рассеяния, в котором я разбивался на части; отвратившись от тебя единого, исчезал я во множестве вещей. Горел я когда-то в юношестве своём насытиться дольним, и посмел я одичать и предаться многим тёмным страстям, и иссох мой облик, и превратился я в гниль перед очами твоими, нравясь себе и желая нравиться очам людским.

И что мне было в наслаждение, как не любить и быть любимым? Но не мог я соблюсти тот светлый предел дружбы, согласующий одну душу с другой, и поднимался туман из болота плотской похоти и бившей ключом юности, и помрачил, затемнил сердце моё, чтобы не мог я различить безоблачность любви от мрака страсти. И то и другое кипело во мне, сливаясь воедино, крадя юношество моё через разнузданную волю – и уносило прямо в бездну срама. Увеличивался гнев твой надо мной, и я не знал. Стал глухим я от звона цепи моей, наложенной в наказание за гордыню моей души, и уходил далеко от тебя; и ты позволял мне это делать, и бросался я, и проливался, и рассеивался, и кипел в своём распутстве; и ты молчал. О позднее ликование моё! Ты молчал тогда, и с гордостью падения и беспокойной усталостью уходил я всё дальше и дальше от тебя – в своё горе, во многие и многие бесплодные начала.

Кто бы упорядочил метание моё, и ускользающие прелести низших благ обратил мне в пользу? кто бы красотам их установил пределы, чтобы о берег супружества разбились потоки юношества моего? Если не суждено было быть спокойствию в тех годах, пусть бы удовлетворился я рождением детей (как и предписал закон твой, Господи, кто создаёт потомство нам, смертным, кто может лёгкою рукой смягчить колючки, не растущие в раю твоём; ибо недалеко всемогущество твоё от нас, даже если мы отошли от тебя) – или воистину, говорю я, если бы прислушался внимательнее к зову облаков твоих: “Таковые будут иметь скорби по плоти, я же отпускаю это вам”; и “Благочестив человек, не притронувшийся к плоти женщины”; и “Кто без жены, думает о том, что Божие, как бы Богу угодить; женатый же думает о мирском, как бы угодить жене”, то, прислушавшись повнимательнее к словам этим, я, оскоплённый ради царствия небесного, с большею бы радостью ожидал объятий твоих, Господи.

Но страсти кипели во мне, несчастном. Я, следующий их порыву, оставил тебя, преступил все установления твои, и не избежал наказания твоего. Но кто из смертных избежал? Ибо ты всегда был рядом, милосердный в гневе, посыпавший горькими разочарованиями мои недозволенные радости, чтобы искал я радости без всякого разочарования, и даже если бы смог, то не нашёл бы никого, кроме тебя самого, Господи, кроме тебя, кто вызывает скорбь в научение, бичует, чтобы вылечить, и умертвляет нас, чтобы не умерли мы без тебя. Где я был? Как далеко скитался я вдали от блаженства дома твоего в шестнадцатилетнем возрасте своей плоти, когда подняла надо мною свой скипетр остервенелая похоть (которой дал я полное согласие), одобряемая людьми по их испорченности, порицаемая же законами твоими? Не было мне, падающему, вспоможения от близких моих поженить меня, но было вспоможение, чтобы учился я баснословию как можно лучше, учился убеждать искусной речью.

Впрочем, в тот год мои занятия были прерваны, и я был вывезен обратно из Мадавры, соседнего города, в котором я постигал литературные и ораторские искусства; причиной этому служила подготовка средств для более далёкой поездки в Карфаген, которую требовало отцовское честолюбие больше, чем могли позволить наши средства: ибо был он в Тагасте человеком довольно скромного достатка. Кому рассказываю я всё это? Не тебе, мой Господь и Бог, но в твоём присутствии рассказываю я это роду моему, роду людей, сколь бы ни было ничтожно количество тех, кто прочитает эти слова. И зачем же? Чтобы ясно представлялось, мне и тому, кто это прочитает, из какой бездны надлежит взывать к тебе! Ведь что ближе к слуху твоему, если не раскаивающееся сердце, живущее по вере? Ибо кто тогда не превозносил восхвалениями человека, отца моего, идущего дальше своих средств, тратящего на обучение сына столько, сколько потребуется – вдалеке от дома? Ибо для многих куда более состоятельных граждан и речи не шло, чтобы проявлять такую заботу к своим детям, когда тем временем этому же отцу не было никакого дела, каким я вырастаю для тебя, пребываю ли в целомудрии, но было дело, насколько я буду преисполнен в красноречии, или, вернее сказать, лишён попечительства твоего, мой Бог, единственный истинный и благостный владыка поля твоего, моего сердца.

Но в том шестнадцатилетнем возрасте, во время моего перерыва по домашним обстоятельствам, когда был я отстранён от всех учений и начал жить с родителями, поднялись выше головы моей тернии сладострастия, и не было руки, чтобы их искоренить. Наоборот, когда тот же отец увидел меня в купальнях созревающим и облечённым в юношескую тревогу, то он, ликуя, сообщил об этом матери, словно уже предвкушая внуков, ликуя в опьянении, в котором мир позабыл тебя, создателя своего, и возлюбил творения твои превыше тебя самого – в этом невидимом вине, которым упивается извращённая, клонящаяся вниз воля. Но в сердце матери моей уже начал воздвигать ты храм твой и основание святой обители твоей, ибо был мой отец всего лишь оглашённым, и то с недавних пор; и хотя не был я ещё крещёным, встрепенулась она с благочестивым трепетом и страхом, боясь тех искажённых путей, по которым ступают люди, обернувшись к тебе спиной, а не лицом.

О горе мне! И осмеливаюсь я говорить, что ты молчал, мой Боже, когда уходил я прочь от тебя? Неужели ты ничего тогда мне не говорил? Кого же тогда были слова, исходившие чрез матерь мою, твою верную, если не твои – слова, которые распевал ты в уши мои? Но ни одно из тех слов не вошло в моё сердце, чтобы я их послушался. Ведь помню я, как наедине со мной предостерегала она меня с великим беспокойством, и хотела, чтобы я не любодействовал, и тем более не прелюбодействовал с чьей-то женой. Эти слова казались мне женскими уговорами, и я бы покраснел их послушаться. Но это ты мне говорил, и не знал я, и думал, что ты молчишь, но через её уста ты обращался ко мне, и непослушанием своей матери ты был презираем мной, её сыном, мной, сыном служанки твоей, рабом твоим! Но не знал я этого, и стремглав летел я вниз, ослеплённый так, что среди сверстников своих было стыдно мне своею меньшею порочностью: ибо слышал я их казавшими свои беззакония, и чем мерзее были их беззакония, тем более хвастались они ими; распутничать же мне нравилось не только из тяги к распутству, но и из тяги к тщеславию. Что же заслуживает порицания, если не порок? Я же, боясь порицания, становился ещё порочнее, и если не было поступка, где я мог сравняться с другими преступниками, то выдумывал я то, чего не делал, чтобы не считали меня низшим за мою большую невинность и никчёмным за моё большее целомудрие.

И вот с такими соратниками разгуливал я по дорогам Вавилона и валялся в помоях его словно в корице и изысканных благоуханиях; и чтобы как можно крепче ввяз я в самом средоточии его, втаптывал меня туда невидимый враг и искушал меня, потому что был я податлив его искушениям. Но та, которая уже сбежала из середины Вавилона и шла медленнее прочих по окраинам его, мать моя по плоти, уговарившая меня жить целомудренно, не позаботилась однако же о том, чтобы удержать меня в границах супружеской привязанности, если не могла вырезать это до живого мяса – удержать то, что слышала от мужа своего, понимая, что это уже сейчас губительно и весьма опасно в будущем. Не было на это её воли, потому что было опасение, что оковы брака понизят моё стремление – но не то стремление, через которое надеялась она на будущую жизнь в тебе, а стремление к познанию литературы, которой оба родителя так хотели, чтобы я овладел: он, потому что о тебе у него едва были какие-либо мысли, а обо мне же лишь пустые; она, потому что считала, что не только не принесут мне вреда эти занятия, но и помогут в будущем найти тебя. Так я вывожу, вспоминая, как могу, нравы родителей своих. Более того, в моих забавах мне дана была большая свобода, чем того требовала разумная строгость, и предался я многим человеческим страстям, и во всём был туман, застилающий от меня свет истины твоей, Боже мой, и происходила неправда моя словно из тучной земли.

Воровство воистину наказывает закон твой, Господи, и закон, написанный на сердцах человеческих, который сама неправда не в силах уничтожить. Ведь какой вор стал бы со спокойствием терпеть другого вора? также и богач не стерпит человека, ставшего вором из-за нищеты. И хотел я воровать и воровал, не бедностью понуждаемый, но скудностью и презрением к справедливости и объядением неправдой, ибо то я воровал, что было у меня в избытке и при том намного лучше: хотел я насладиться не тем, что воровал, а самим воровством и грехом. В нашей виноградной окрестности стояла груша, обременённая плодами, не соблазнительными ни по форме, ни по вкусу. Тёмной ночью, в то время, когда по вредному обычаю заканчивались наши игры, мы, негодные подростки, прокрались к этой груше и стащили с неё огромную ношу, но не для нашего пиршества, а на съедение свиньям (даже если кое-что мы съели сами), ибо был этот поступок тем заманчив, что не был позволителен. Вот сердце моё, Боже, вот сердце моё, над которым сжалился ты в такой бездне! Пусть скажет тебе сейчас сердце моё, что же оно там искало, чтобы был я злым безо всякого повода: зло моё не имело никакой иной причины, кроме самого зла. Мерзостью это было, и возлюбил я это. Возлюбил я погибать, возлюбил я свой порок; не то возлюбил, ради чего я отпадал, но сам порок свой возлюбил. Гнусная душа моя, катившаяся из крепости твоей прямиком в погибель, жаждала не чего-либо от ущербности своей, но саму ущербность.

Действительно, есть своя прелесть в красивых вещах, в золоте, в серебре и прочем, и в соприкосновении тел сильнее всего преобладает взаимная приязнь; каждому из прочих чувств говорят воспринимаемые ими особенности предметов. Имеет своё достоинство почесть мирская, а также сила командования и главенства, которая заставляет раба жадно стремиться к свободе. И всё же, в погоне за всем этим не должно отходить от тебя, Господи, и не должно уклоняться от закона твоего. И жизнь, которую мы проживаем здесь, имеет своё очарование, согласно некоей мере присущего ей благообразия и согласованности со всеми этими низшими благами. Также и дружба человеческая сладостна тем, что связывает сердечностью многие души в одно целое. Но из-за всех этих благ и им подобных позволяет человек себе грешить, когда неумерен в склонностях к таким вещам, хоть они и являются низшими, и покидает лучшее и наивысшее – тебя, Господь и Бог наш, и правду твою, и закон твой. Имеют эти низшие вещи свою усладу, но не как мой Бог, кто создал всё, ибо в нём наслаждается праведник, и сам он есть наслаждение для праведных сердцем.

Итак, когда исследуют причину, по которой было совершено преступление, то не верят никакому иному объяснению, кроме того, когда представляется возможным, что преступник желает стяжать какие-либо из тех благ, которые мы назвали низшими, или же страшится потерять свои. Да, они красивы и почётны, но перед благами высшими и счастливящими человека, они скверны и низменны. Он убил человека. Почему убил? Полюбил его супругу или его имение, или захотел украсть то, на что бы жил, или боялся, что тот нанесёт ему большие потери, или, оскорблённый, возжелал за себя отомстить. Неужели он совершил убийство без причины, возлюбя само убийство? кто поверит? Даже про того, про которого говорилось, что безумен он был и жесток сам по себе, приведена была причина: “Чтобы от бездействия не ослабела рука или дух.” Мы могли бы возразить: “Почему так?” Чтобы, конечно, своей мерзкой практикой по захвату города он мог взять почести, власть и разные богатства, и не бояться закона и затруднительных обстоятельств из-за “недостатка денег и своей преступности”. Даже сам Катилина, следовательно, не любил своих преступлений, и, конечно, совершал их только с целью достижения чего-либо иного.

Что же я, несчастный, возлюбил в тебе, о воровство моё, о ночное преступление моё в шестнадцатилетнем возрасте моём? ибо не было ты красивым, будучи воровством. Или же было ты чем-то другим, чтобы я мог говорить с тобой? Красивыми были те груши, которые мы украли, потому что были они твоим творением, прекраснейший из всех, творец всего, Боже благостный, Боже наивысшее благо и благо истинное моё. Красивыми были те груши, но не желала их несчастная душа моя, ибо было у меня лучшее и в изобилии, и груши те сорвал я только для того, чтобы их украсть; ибо сорвав, тут же бросил, вкусив одной лишь неправды, которой с радостью и насладился – и если даже какая-либо из тех груш вошла в мой рот, то преступление моё было к ней приправой. И сейчас, Господь и Бог мой, спрашиваю я, чем же услаждался я в воровстве моём, ведь не было в нём и близко той красоты, какая есть в справедливости и благоразумии, какая есть в человеческом разуме и памяти, в чувствах и деятельной жизни; не было в нём красоты, какая есть в дивных звёздах, украшающих свои места; красоты на земле и в море, полных созданиями, в рождении и смерти заменяющих друг друга; и не было в этом воровстве даже той тёмной и ущербной привлекательности, которая есть в пороках, обольщающих нас.

Ведь и гордыня притворяется высотой души, когда ты один возвышаешься над всеми. Разве честолюбие не ищет почестей и славы, когда тебя одного надлежит почитать и славословить вовеки? Жестокая власть хочет, чтобы её боялись, но кого следует бояться, как не тебя, единственного Бога, власть которого кто в состоянии вырвать или отнять? когда, где, каким образом, с чьей помощью? Нежность хочет, чтобы её полюбили, но нет ничего нежнее твоей любви, и нет любви спасительнее, чем любовь к правде твоей, что прекраснее и светлее всего в мире. Любознательность, по всей видимости, претендует на научное знание, когда ты один, всевышний, знаешь всё. Невежество и глупость прикрываются именем простоты и невинности, но что можно найти проще тебя? Что невиннее тебя, если со злыми их же дела вступают в противоречие? Лень ведёт себя так же, как и желание покоя, но кто обладает покоем в большей мере, чем Господь? Роскошь хочет называться насыщенностью и достаточностью, но ты один есть полнота и невозмутимое, неиссякающее изобилие сладости. Расточительность имеет вид щедрости, но ты один, дарователь, раздаёшь всем сполна. Алчность жаждет обладать многим, и ты обладаешь всем. Зависть стремится к превосходству, но кто превосходнее тебя? Гнев ищет мести, но кто мстит справедливее тебя? Страх, боясь необычной и непредвиденной беды, старается защитить вещи, которые любит, но что для тебя необычно? что для тебя непредвиденно? Кто может отнять от тебя то, что ты любишь? Где, кроме тебя, есть полная безопасность? Печаль потерянных вещей скорбит по тому, чем наслаждалась жадность, которая не хочет ничего терять, но только ты ничего не теряешь.

И так блудит душа, когда отворачивается от тебя и ищет вещи вне тебя, которые не находит чистыми и беспримесными, если только не возвращается к тебе. Извращённо уподобляются тебе те, кто отошёл от тебя, и поднимаются против тебя. И однако же, уподобляясь тебе, они свидетельствуют о том, что ты творец мироздания; следовательно, нельзя от тебя никуда уйти в принципе. Что же возлюбил я в том воровстве, и в чём грешно и извращённо я уподоблялся Господу моему? или любил я идти против закона, и будучи не в состоянии разрушить его, я пытался его обмануть? и я, как пленник, создавал себе ущербное подобие свободы, делая то, что не разрешено, в пороке своём довольствуясь тенистым подобием всемогущества? Вот раб тот, бежавший от владыки своего и нашедший лишь тень. О тлен, о ужас жизни и бездна смерти! Разве может быть любезно то, что запретно – и только потому, что запретно?

Чем воздам я Господу моему, что могу я вспоминать эти вещи без страха? Возлюблю тебя, Господи, и возблагодарю, исповедуя имя твоё: сколько злых и преступных деяний отпустил ты мне! Твоей милости и твоему милосердию приписываю я то, что растопил ты грехи мои, как лёд. Милости твоей приписываю я и те грехи, что я не совершил: ибо что я бы только не совершил, так бескорыстно любивший преступление? Свидетельствую я, что всё отпущено мне: и то, что совершил я по своей воле, и то, что не совершил, руководимый тобою. Какой человек, сознавая собственную немощь, удосужится приписать своё целомудрие и невинность собственным силам, чтобы меньше любить тебя, как если бы милосердие твоё стало ему менее нужным – милосердие, которым отпускаешь ты грехи обратившимся к тебе? Пусть человек, призванный тобою и следующий голосу твоему, и избежавший того, что читает обо мне, вспоминающем и раскаивающемся, пусть он не насмехается надо мной: ибо меня, больного, вылечил тот же врач, который не дал ему захворать, или, вернее сказать, не дал захворать ещё сильнее – и пусть он возлюбит тебя так же сильно, и даже больше, ибо увидит, посредством кого избавился я от тех вязких пороков: и увидит он того же врача, не давшего погрязнуть ему в таких же вязких пороках.

Что извлёк я, несчастный, из того, о чём вспоминаю я, краснея? что извлёк я в особенности из того воровства, в котором само воровство полюбил я и ничего больше, когда оно было ничем и делало меня ещё более жалким? И всё же, один я бы не совершил это (так вспоминаю я о душе своей в то время), да, один бы я это не совершил. Следовательно, любил я присутствие тех, с кем я воровал. Следовательно, любил ли я нечто большее, чем само воровство? Нет, не любил, ибо и то большее было ничем. Так что же на самом деле? Кто же научит меня, если не тот, кто просветит сердце моё и различит его тени? Что же это было? Зачем в голову приходит мне спрашивать, рассуждать и раздумывать об этом? Если тогда любил я только груши те, которые украл, и любил ими насладиться, я бы мог действовать один; также если бы хватало мне совершать то беззаконие ради собственного наслаждения, не стал бы я ещё и разжигать зуд собственного желания трением соучастников. Но поскольку в тех грушах не находил я наслаждения, оно было в самом преступлении, и наслаждение это порождалось содружеством грешивших вместе.

Что же это было за состояние души? Оно было определённо весьма и весьма постыдным, и горе мне было, что я его переживал. Но всё же, чем же оно было? Кто понимает свои преступления? Беззакония наши щекотали наши сердца, потому что считали мы, что обманываем тех, кто и подумать бы не мог, чем мы занимаемся, и даже узнав, горячо бы сопротивлялся. Почему же я наслаждался тем, что действовал не один? Не потому ли, что наедине с собой человеку нелегко смеяться? Да, нелегко, и всё же, даже когда рядом нет ни единой души, бывает, что овладевает некоторыми смех, когда вспомнится что-либо довольно смешное их чувствам или сердцу. Но я не действовал один, да, никак не действовал один. Вот, смотри, мой Боже, живая память души моей перед тобой раскрыта. В одиночку не совершал я это преступление, в котором наслаждался я не тем, что воровал, а самим воровством: одному мне бы не понравилось воровать, и не воровал я один. О столь враждебная дружба, неуловимое искушение ума, из игр и шуток так жадно причинявшее вред и наносившее другим ущерб, безо всякой корысти для себя и безо всякой страсти к отомщению! И в самом деле, когда говорится, “пойдём, сделаем,” стыдно не быть бесстыжим.

Кто же разберётся в этих дьявольских извивах, в этих запутаннейших сплетениях? Мерзость это; не хочу я это разглядывать, не хочу я это видеть. Тебя хочу, справедливость и невинность красивая и благообразная, прекрасная честным светом твоим, дающая сытость в ненасыщении. Великое спокойствие есть в присутствии твоём и жизнь невозмутимая. Кто входит в тебя, входит в радость Господа своего и не боится, и находит себя наилучшим образом в лучшем. Отпал я от тебя и скитался вдалеке от крепости твоей, Боже мой, в летах юношества своего, и стал я для себя областью нищеты.