"Confessiones" на Русском Языке, Книга Первая

Ты велик, отец, и восхваляемый премного. Велика сила твоя, знание же твоё неизмеримо. И вожделеет восхвалять тебя человек, некая частица творения твоего, неся с собою смертность свою, неся свидетельство греха своего, и свидетельство того, что противишься надменным; и всё же восхвалять тебя вожделеет человек, некая частица творения твоего. Ты призываешь нас вожделеть тебя, ибо создал ты нас обращёнными к тебе, и сердце наше в смятении, пока в тебе не успокоится. Дай мне знать, отец, и понимать, ежели следует просить тебя сначала или восхвалять тебя, и знать тебя надобно сначала или призывать тебя. Но кто же, взывая к тебе, тебя познал сначала? не к тебе воззвать, а к иному может незнающий. Или же, чтобы познать тебя, надобно сперва воззвать к тебе? как же тогда можем взывать к тебе без веры? и как можем мы поверить в тебя без проповеди? И всё же восхваляют тебя те, кто вожделеет тебя: ибо ища тебя, находят тебя, и найдя, тебя восхваляют. Буду искать тебя, отец, взывая к тебе, и воззову к тебе, веруя в тебя, потому что слышал о тебе. Взывает к тебе, отец, вера моя, которую ты мне дал, вдохнувши в меня человечностью твоею, через дела служения проповедника твоего.

И как же могу призвать я Бога моего, Бога моего и Господа, ежели в себе самом я стану призывать его? где же то место во мне, которое способно вместить в себя Бога моего, Бога, сотворившего небо и землю? Неужели во мне есть нечто, способное тебя вместить, отец? или же небо и земля, которые ты сотворил, наполнивши их собою, в которых и меня сотворил, способны тебя объять? ибо и я есть частица мироздания, сотворённого тобою. Уж теперь я не в аду, и всё же, ты есть и там, и ежели спущусь туда, ты не оставишь меня одного! Не существовал бы я, не будь тебя во мне, и меня в тебе, в тебе, через которого всё было, всё есть, и всё будет. Воистину, отец, воистину! Откуда же я тебя призываю, если я уже в тебе, и откуда ты грядёшь, когда тебя призываю? И куда же мне взойти, чтобы ты вошёл в меня, ты, который наполнил собою небо и землю?

Вмещают ли тебя небо и земля, поскольку ты их наполняешь? или же в тебе остаётся нечто, ибо не способны тебя вместить небо и земля? и где же изливаешь ты остаток себя, наполнивши небо и землю, неспособных тебя вместить? или же тебе не нужно вещи, способной тебя вместить, тебя, наполнившего собою всё множество вещей, ибо наполняешь ты путём того, что вмещаешь? ибо ты не пострадаешь, если сосуды, полные тобою, разобьются в дребезги! а когда же изливаешься ты в нас, то не остаёшься бездействовать, но возвышаешь нас; не расточаешься, но объединяешь нас; а то, что наполняешь, наполняешь ты собою сполна. И если не способна никакая вещь вместить тебя сполна, отец, то, возможно, вмещают вещи только одну часть тебя? какую же тогда часть тебя вмещают: меньшие — меньшую часть, а большие — большую? неужели тогда состоишь ты из частей разного размера? или же везде ты пребываешь целиком, так что одна вещь не вмещает тебя полностью?

Что же ты, мой Бог? Что же ты, если не Господь Бог? Кто же ты, если не Господь высот? И кто же Господь высот, если не наш Бог? Ты наивысший, наилучший, всемогущий, наивсемогущий, милосерднейший и справедливейший, самый близкий и самый далёкий, прекраснейший и сильнейший, недвижимый и непостижимый, неизменный, при этом изменяющий всё, никогда не новый и никогда не старый, возобновляющий все вещи и в старость сопровождающий надменных, и они этого не ведают; всегда в движении и всегда в спокойствии, собирающий и не нуждающийся, несящий, наполняющий и защищающий, создающий, питающий и совершенствующий, вопрошающий и ни в чём не нуждающийся. Ты любишь, но не пылаешь; ревнуешь, но не тревожишься; раскаиваешься, но не грустишь; гневаешься и пребываешь в спокойствии; изменяешь дела, не изменяя плана; забираешь обратно, ничего не теряя; никогда не нуждаешься, но радуешься пополнению; никогда не скупишься, но требуешь прибыли. Ты позволяешь нам платить тебе с лихвой, делая себя нашим должником, но кто же из нас имеет хоть что-то, что не принадлежит тебе? Ты воздаёшь должное, сам не одалживая никому; ты прощаешь долги, сам ничего не теряя. Что же ещё можно сказать о тебе, мой Бог, жизнь моя, моё святое упоение? Горе тем, кто молчит о тебе, ибо речистые немы.

Кто же даст мне успокоиться в тебе? кто позволит мне, чтобы пришёл ты в сердце моё и наполнил его собою, чтобы смылись мои нечистоты и я смог принять тебя, мою единственную радость? Что есть ты для меня? Помилуй меня, чтобы я смог говорить! Что есть я для тебя, когда ты можешь повелеть меня любить себя, и если не исполню, разгневаешься на меня и навлечёшь многие несчастия? Но если я не возлюблю тебя, не будет ли это уже великим несчастием? О горе мне! Скажи мне своею милосердностью, Бог мой и отец, что же ты для меня. Скажи душе моей, “я твоё спасение”: скажи так, чтобы я смог услышать тебя. Уши сердца моего перед тобой, отец: раскрой их и скажи душе моей, “я твоё спасение”: я побегу за голосом твоим, чтобы узреть тебя. Не прячь своё лицо от моего взора, ибо не увидеть его будет воистину смертью для меня.

Тесен дом души моей, чтобы ты вошёл туда: расширь его. Он лежит в развалинах: восстанови его. Есть там многое, что противно взору твоему: я сознаюсь. Но кто же восстановит его, если не ты? Кому кроме тебя я могу воскликнуть: “Очисть меня от скрытых грехов моих, избавь меня от искушающих меня?” Говорю, ибо верую: ты знаешь, отец. Разве не свидетельствовал я против себя о преступлениях моих, отец, и разве не простил ты беззакония сердца моего? Я не сужусь с тобой, отец, ведь ты есть правда, и не лгу самому себе, чтобы не обернулись мне ложью беззакония мои. Да, я не сужусь с тобой, отец, ибо если воззришь ты на наши беззакония, кто из нас устоит?

Однако же позволь мне говорить, отец, позволь мне говорить через милосердие твоё, хоть я лишь прах и пепел, ибо по твоему милосердию я смею обращаться к тебе, а не к человеку, который будет насмехаться надо мной; и, может быть, ты тоже насмехаешься надо мной, но оборотившись ко мне, пожалеешь меня. Ведь что я хочу сказать, отец, что я не знаю, откуда я пришёл, в мёртвую ли жизнь, в оживляющую ли смерть? не знаю. Меня побудили утешения, исходящие от милосердия твоего, услышанного мною через родителей моих по плоти, через которых ты создал меня во времени: ибо сам я не помню об этом. Первым утешением моим было молоко, которым мать моя и кормилицы мои наполняли свои груди; ты через них давал мне пищу, необходимую младенцу, по установлению замысла твоего, пронизывающего всё твоё творение. Ты сделал так, чтобы я не хотел большего, чем я получал, ибо желали кормилицы мои давать мне то, что получали от тебя в избытке: ибо благо, которое я получал с избытком, исходило не от них, но через них. Через тебя исходит всё благо, Бог мой, и от Бога моего спасение мне во веки веков. Дарами внешними и внутренними я это заметил спустя, хотя ты ко мне взывал и в начале. Уже тогда я мог питаться и радоваться телесным удовольствиям, а от телесных болей плакать, но ничего большего.

Затем я научился смеяться: сначала во сне, а потом и бодрствуя. Так рассказывали мне обо мне, и я поверил, ибо то же самое мы можем наблюдать у младенцев, а сам же я не помню. Немного погодя я начал осознавать где я, и желания свои хотел показывать тем, кто их мог бы воплотить, но не могли люди войти в мой разум; поэтому я барахтался и кричал, желая этим самым передать мои желания, насколько позволяли мне мои способности, но безуспешно. Когда же меня не слушались, будь то из-за того, что не понимали, или из-за того, что это могло мне навредить, то я злился, что старшие мне не подчиняются, а свободные не хотят быть моими рабами, и мстил за себя плачем. Об этом я узнал повзрослев, смотря на поведение бессознательных младенцев, а не от сознательных воспитателей моих.

И вот детство моё давно уже мертво, а я живу. Ты же, отец, ты всегда был, в тебе ничто не предалось смерти, ты был прежде начал веков, прежде всего, о чём можно было бы сказать “прежде”, ты Бог и владыка всего, что создал. В тебе стоят устойчиво причины всех неустойчивых вещей; в тебе пребывают неизменные основания всех изменчивых вещей; в тебе живёт вечный порядок всех неразумных и преходящих творений. Скажи мне, мне, взывающему к тебе, скажи мне милосердием твоим, сменило ли младенчество моё какую-либо прошлую мою жизнь; или, может быть, проводил я её в утробе матери своей? об этом мне известно, потому что видел я беременных женщин. Что было со мною, радость моя, Бог мой? был ли я где-то, был ли кем-то? Потому что не имею я того, кто бы смог мне об этом рассказать: ни мать, ни отец не могут знать, и ни чужой опыт, ни собственная память не могут мне этого объяснить. Или, может быть, ты смеёшься надо мной, что я вопрошаю эти вещи, и приказываешь мне восхвалять тебя и исповедовать тебе то, что я знаю?

Я исповедуюсь тебе, владыка неба и земли, и восхваляю тебя за первые дни мои и младенчество моё, которое не помню. Ты позволил человеку делать многие выводы о себе, наблюдая за другими, полагаясь даже на свидетельство простых женщин; ведь я жил и тогда, и уже на закате младенчества моего я искал способы сделать мои желания понятными другим. Откуда такое создание, как не от тебя, отец? разве может кто-либо быть мастером самого себя? разве есть какой-либо путь, по которому жизнь и бытие проистекают в нас, кроме как от тебя, отец? ведь для тебя бытие и жизнь суть одно и то же, ибо совершенное бытие и совершенная жизнь не суть ли одна и та же вещь? Наивысший ты и неизменный, и не проходит через тебя ни один день, но проходит в тебе, ибо в тебе заключено всё множество вещей: не имели бы дни способа проходить, если бы ты их не содержал. И поскольку лета твои неисчислимы, для тебя все дни твои суть сегодняшний день. Уже немало наших дней и дней наших отцов прошло через твоё сегодня, приняв свои пределы; и тем не менее, другие дни пройдут подобно тем. Ты же всегда один и тот же: всё завтрашнее и то, что вслед за ним, и все вчерашнее, и то, что позади него, ты сделаешь сегодня, и уже сделал сегодня. Что до меня, если кто-либо не понимает этого? Пусть он возрадуется и восклицает “Что же это?” Да, пусть возрадуется, и пусть полюбит найти тебя, не находя, чем находить тебя и не найти.

Услышь меня, мой Бог: о горе грехам людским! Человек говорит эти вещи, и жалеешь ты его, потому что сотворил ты его, и не сотворил в нём греха. Кто же мне напомнит грехи моего младенчества, ибо нет пред тобой человека, чистого от греха, ни даже младенца, не прожившего и дня на свете? кто же мне напомнит грехи мои? или, может быть, увижу я в каком-нибудь младенце то, что не помню о себе? чем же я тогда грешил? тем, что, плача, тянулся к материнской груди? Если же сейчас я потянусь не то что к груди, а к пище, свойственной моему возрасту, то в наивысшей степени буду я осмеян и выбранен, и справедливо. Следовательно, совершал я порицаемое в том возрасте, но поскольку не мог я воспринять порицание, то ни привычка, ни логика не позволяли людям меня порицать: ибо искореняем мы и отбрасываем эти вещи по мере того, как взрослеем. Не видел ещё я сведующего человека, очищающего что-либо, чтобы он выбрасывал хорошее. Или же эти вещи были хороши: путём плача требовать то, что было бы губительно; яростно негодовать по отношению к старшим и свободным людям, не желающим подчиняться любой малейшей воле, включая тех, кто нас зачал, и тех, кто превосходит нас по разуму; стремиться вредить ударами, насколько это позволяют способности? и это всё только потому, что другие не повинуются нашим зловредным приказам? Слабость тела младенческого невинна, а не его душа. Я и сам видел ревнивого младенца, ещё не говорящего, но бледного, со злобою смотрящего на своего брата по груди; кто из нас не наблюдал нечто похожее? Кормилицы и матеря говорят, что очищают это поведение, не знаю какими средствами. Или же это и есть невинность: пребывать с источником грудного молока, изливающегося обильно и с избытком, и при этом не выносить беспомощного брата своего, также жизнь свою ведущего лишь от этого же самого источника? Но мягко терпятся эти вещи не потому, что они незначительны или неважны, а потому, что пройдут они с течением лет. Ты пусть даже извиняешь эти вещи, но когда проявляются они в каком-либо взрослом человеке, то перестают люди быть такими невозмутимыми.

Ты же, Бог мой и отец, ты дал жизнь и тело младенцу, и снабдил его чувствами, собрав все члены его и увенчав его фигурой, и для целостности его и сохранности вложив в него всякие стремления, присущие живому существу. Ты велишь мне восхвалять тебя в этих вещах, исповедоваться тебе и воспевать имя твоё, отец. Ты наивысший, потому что ты Бог всемогущества и благости, даже если бы сотворил только эти вещи, которые никто другой бы не смог сотворить, о единственный, от которого берут свои начала все пути, и наипрекраснейший, кто формирует всё и законом своим управляет всем. Этот же возраст, отец, который я не помню, чтобы жил, о нём я поверил другим, и вывел то, как я себя вёл, смотря на других младенцев; и хоть это и кажется правдивым свидетельством, мне прискорбно причислять его к жизни моей, которую я провёл на этой земле. Что касается темноты забвения моего, то этот возраст равен тому, который я провёл в утробе матери своей. Ежели был зачат я в беззаконии, и во грехах своих вскормила меня мать, то где же, вопрошаю я тебя, где, Бог мой и отец, я, раб твой, где или когда я был невинным? Но пропускаю я это время: что мне до него, когда не могу я вспомнить и следа из этого периода?

Неужели из младенчества моего пришёл я в своё детство? или скорее детство пришло в меня, последовавши за младенчеством моим? Не ушло оно: ведь куда ему уходить? и всё же его не было уже, ибо перестал я быть младенцем, не способным говорить, но был уже говорящим мальчиком. И я помню это, а потом ещё заметил, откуда научился говорить. Ибо не учили меня говорить старшие, предоставляя мне слова, согласно некому порядку учения, как это было впоследствии с буквами, но действовал я согласно разуму своему, который мой Бог мне дал: ибо когда воплями и разными криками и всякими движениями членов я пытался я донести желания сердца моего, чтобы их исполнили, то не мог я донести всё, что хотел, всем тем, кому хотел. Когда же взрослые называли какую-либо вещь и по этому слову оборачивались к ней, то наблюдал я эту вещь по их голосу, потому что они указывали на неё, и запоминал. Что взрослые хотели называть, было видно по их телодвижениям, по их жестам, присущим каждому народу: по выражению лица, движению глаз, звукам, показывающим стремления души: хотящей, имеющей, или избегающей определённой вещи. Так понемногу я начал собирать часто слышимые слова, стоящие на своих соответствующих местах, понимая, какие вещи они обозначают; принудив же свои уста выговаривать эти слова, я научился доносить до окружающих свои желания. Таким образом, донося словами до других свою волю, я вступил в бурную жизнь других людей, всё ещё завися от распоряжений своих родителей и воли старших.

О Боже, сколько несчастий и издевательств мне тогда пришлось испытать! Меня, маленького мальчика, увещевали вести себя как подобает и следовать замечаниям старших, чтобы в этом веке мог преуспевать я краснобайством, стремясь к славе людской и ложному богатству. Так отдали меня в школу учить буквы, в которых я, несчастный, не видел применения. Если же был я ленив в обучении, меня били, а старшие только одобряли это. Так многие до нас, ведя такую жизнь, проложили эти ущербные пути, через которые мы были вынуждены проходить, умножая труды и печали сыновей Адама. Но встретили мы людей, о Бог мой, людей ищущих тебя, и учились от них, познавая тебя, насколько могли; и так мы познали, что ты кто-то большой, что даже оставаясь скрытым для наших чувств, ты можешь услышать нас и помочь нам. Так начал я просить тебя, помощь моя и убежище моё, и в твоём призыве ломал я косноязычие своё: я, будучи малым, просил тебя с большой сердечностью, чтобы меня перестали бить в школе. Когда же ты меня не слушал, что было мне не во вред, то смеялись над этими побоями старшие и сами мои родители, кто не хотел, чтобы со мною что-либо приключилось, над побоями, бывшими тогда моим великим горем.

Господи, есть ли кто-нибудь с душою столь великой, с преданностью столь высокою льнущийся к тебе, есть ли, спрашиваю, кто-нибудь (ибо и определённая нечувствительность производит это, а значит, стало быть, есть), кто столь благостно стремится к тебе, кто столь глубоко преисполнен духом своим, что ценил бы он дыбы, железные крючья и подобного рода пытки, об избавлении от которых молятся тебе с великим страхом во всей вселенной, столь мало, при этом любя тех, кто страшится этих вещей горчайшим образом, что был бы подобен тому, как наши родители смеялись над избиениями, которыми нас, мальчиков, терзали наши учителя? Ибо не стали мы ни меньше бояться этих вещей, ни меньше взывать к тебе об избавлении от них, и всё же грешили тем, что писали, читали и размышляли над науками меньше, чем от нас требовали. Ибо ни память, ни способности наши не были в недостатке, которые ты дал нам сполна по возрасту нашему, но любили мы играть, и карали нас за это старшие, те самые, которые и сами занимались теми же вещами. Однако развлечения взрослых зовутся делами, а развлечения детей, хоть и вещи того же рода, караются взрослыми, и никто не жалеет ни тех, ни других, ни всех вместе взятых; разве что какой-нибудь достойный судья одобрит эти избиения, поскольку, будучи мальчиком, я играл в мяч, что помешало мне быстрее выучить словесность, с которой, повзрослев, играл бы я ещё постыднее, чем с мячом. Или, может быть, этот самый учитель, кто бил меня, делал нечто иное? он, будучи побеждённым в словопрении своим коллегой, куда больше терзался желчью и завистью, чем я, когда проиграл в игру в мяч со своим товарищем.

И тем не менее я грешил, Бог мой и владыка, творец и управленец всех вещей в природе (но греха только лишь управленец), Бог мой и отец, грешил я неподчинением воле родителей моих и тех учителей. Смог я лишь потом найти применение тем наукам, которыми меня обучали учителя мои, каковы бы ни были их намерения. Ибо я был непослушен не потому, что возлюбил лучшие вещи, но из-за того, что любил игры: любил гордые победы в соревнованиях, любил то, как выдуманные сказки щекотали мне уши, чтобы они зудели ещё сильнее, и то же самое любопытство возгоралось во мне через глаза мои к зрелищам взрослых; те же, кто их устраивает, облечены таким достоинством и так возвышаются в обществе, что почти все хотят такое же своим детям, которых они охотно разрешают хлестать, если эти представления отвлекают их от учения, которое бы позволило им самим устраивать такие же зрелища. Лицезрей это, отец, с милосердием, и освободи нас, уже взывающих к тебе, и освободи тех, кто ещё не взывает к тебе, чтобы воззвали они к тебе и ты их освободил.

Услышал же я будучи мальчиком о жизни вечной, обещанной нам уничижением нашего Бога, снизошедшего к нашей надменности, крёстным знамением которого я был ознаменован, солью которого я был осолён, выходя из чрева моей матери, так много на тебя уповавшей. Ты видел, отец, как я, будучи мальчиком, однажды так расхворался от схваток в животе, что почти что готов был умереть; ты видел, потому что уже тогда ты был моим хранителем, с каким порывом души и с какою верою я требовал крещения от твоего Христа, нашего Бога и владыки, матерь мою и общую матерь нашу, твою церквь. И вот спешила мать моя по плоти, с трепетом вынашивавшая в чистом сердце своём, с верою в тебя, моё вечное спасение, со смятением спешила очистить меня и приобщить к святым твоим таинствам, Господи Иисусе, ради отпущения грехов моих, как вдруг я сразу выздоровел. И так отложено было моё очищение, словно необходимо было, чтобы, оставшись жить, я ещё больше осквернился, извалявшись в нечистотах, потому что, конечно, грязь преступлений, совершённых после этого омовения, вменяется нам в намного большую вину! Так уверовал я, мать моя и весь наш дом, кроме одного моего отца, который, однако, не одолел во мне закон благочестия матери моей и не помешал мне уверовать во Христа, в которого он сам ещё не верил. Мать же моя заботилась, чтобы ты, Бог мой, был моим отцом, а не он, и в этом ты ей помогал, чтобы превосходила она своего мужа, которому, будучи лучше его, она подчинялась, ибо и в этом был твой приказ и твоя воля.

Вопрошаю тебя, мой Бог: ибо хочу знать, если ты тоже хочешь, чтобы я знал, с каким намерением отложено было крещение моё: во благо ли мне были отпущены вожжи греха? или не были они отпущены? почему же тогда в ушах наших со всех сторон звенит от этих слов: “Отпусти его, пусть делает: ведь он ещё не крещён”? Ведь когда дело касается телесного здоровия, то не говорим мы: “Отпусти его, пусть его ранят дальше: ведь он ещё не здоров”. Насколько же лучше и быстрее выздоровел бы я, если бы это было сделано мною, моими близкими и моим усердием, так чтобы получила спасение душа моя, осенённая твоею сенью, дарованной тобой. Воистину, отец! Но какая буря искушений разразится впоследствии надо мною, знала моя мать, и предпочла, чтобы разразилась она над глиною моею, нежели над образом твоим уже слеплённым.

В самом же однако детстве, которое влекло за собою меньше опасностей, чем юношество моё, я не любил учения и ненавидел, когда меня заставляли ими заниматься, и однако же они пошли мне на пользу; но не из-за того, что я занимался ими хорошо (ибо я не учился, если меня не принуждали; никто же не делает хорошо, если делает это не по доброй воле, даже если то, что он делает, само по себе хорошо), и не из-за того, что те, кто меня принуждали, делали это хорошо, но по твоей воле, Бог мой. Они же и не подозревали, каким путём я буду использовать то, чему они меня учили, если не для удовлетворения ненасытной жажды изобильной нищеты и для постыдной славы. Ты же воистину, у которого сочтены все волосы наши, использовал ошибки всех, кто пытался учить меня, в мою пользу, и использовал мою неохоту к учению в наказание мне, которого я вполне заслуживал, маленький мальчик и великий грешник. И так из вещей, сделанных нехорошо, ты сделал мне хорошо, и от согрешений моих ты справедливо наказал меня. Ибо ты повелел, и так оно есть, чтобы всякая нестройная душа была сама себе наказанием.

Что же было причиной, по которой я невзлюбил греческие учения, которыми меня, мальчика, понуждали заниматься? это мне и сейчас не совсем понятно. Ибо возлюбил я учения латинские, но не те, которые преподаются учителями начальной школы, а те, которые преподаются так называемыми грамматиками. Первоначальное обучение чтению, письму и счёту казалось мне не менее тягостным, чем весь греческий, и имел я от него не меньше наказаний. Откуда это, если не от греха и суетности житейской, ибо был я плотью и духом скитающимся и невозвращающимся? Это начальное обучение, позволившее мне читать написанное и самому писать, что захочу, оказалось лучше и надёжнее, чем читать о блужданиях Энея, забывая о своих собственных, и рыдать над Дидоной, убившею себя из-за любви, когда тем временем я, умирающий в этих занятиях, и слезы не проливал о тебе, жизнь моя, с глаз моих несчастных.

Что может быть несчастнее несчастного, скорбящего о смерти Дидоны, умершей от любви к Энею, и не оплакивающего себя, умершего от нелюбви к тебе, Боже мой, луч сердца моего, пропитание для гортани внутри души моей, лоно мыслей моих, сила, обручающая разум мой? Я не любил тебя и изменял тебе, и изменяющие кричали: “Браво, браво!”, но дружба же с миром есть измена тебе, и “Браво, браво!” те кричали, чтобы стыдился я быть отличным от других. Над этим я не плакал, а плакал над смертию Дидоны, мечом настигшей свой конец, а сам же, покинув тебя, последовав за низшими из твоих творений, сам будучи прахом, уходил в прах. Но если бы мне запретили это читать, то я бы горевал, потому что не смог бы читать то, над чем мне так нравилось горевать: и это безумство считается намного более почётным и плодовитым учением, чем то, с помощью чего я научился читать и писать.

Но сейчас да воскликнет Бог в душе моей, и правда мне твоя да скажет: “Это не так, это не так.” Абсолютно лучше учение первоначальное. Намного больше готов я забыть скитания Энея и все вещи такого рода, чем разучиться писать и читать. И правда, что над входом в грамматические школы свисают полотнища, но означают они не сокрытие высоких истин, а заблуждений. Да не возопят на меня те, кого я не боюсь, пока исповедую тебе желания души моей, Боже мой, и успокоюсь в осуждении злых путей моих, чтобы возлюбил я праведные пути твои; и да не возопят на меня продавцы из грамматических школ или покупатели, ибо ежели спрошу я их, правда ли говорит поэт, что Эней когда-то прибыл в Карфаген, то менее образованные ответят, что не знают, а более же образованные скажут, что это неправда. или же ежели спрошу, какими буквами было написано имя Энея, то все, кто эти вещи изучал, сказали бы мне правду, согласно этому договору и любезности, которыми людям заблагорассудилось установить смысл этих знаков. а ежели спрошу, забытие которой из этих двух вещей нанесло бы больший ущерб: чтение и письмо или же поэтические выдумки, то кто не увидит, что ответит всякий, кто не позабыл себя окончательно? Грешил я мальчиком, когда эти пошлости я предпочитал более полезным навыкам, или скорее одни уроки ненавидел, а другие же любил. “Один плюс один равно два, два плюс два равно четыре”: ненавистна была мне эта песня, но любил я сладостные, пустые сказки: деревянный конь, битком набитый греками, пожар Трои и призрак Креусы.

Тогда почему же ненавидел я греческую литературу, полную таких рассказов? ибо и Гомер был весьма искусен и сладчайше пуст в сплетении подобных басен; мне же, мальчику, он был горек. Полагаю, что греческим мальчикам Вергилий так же ненавистен, как и мне был Гомер, если их принуждают изучать Вергилия так же, как меня Гомера. Ясно, что сложности, сложности с изучением чужого языка окропили мне желчью все прелести греческих баснословий, ибо я не знал ни слова по-гречески, и тяжкими угрозами и наказаниями настойчиво понуждали меня его изучать. Конечно, когда-то и по-латински я не знал ни слова, будучи младенцем, и однако же выучил я его без единой угрозы или наказания: выучил среди ласк кормилиц моих, среди смеха и ликующей радости. Выучил без тяжких наказаний, когда побуждало меня сердце моё высказывать зачавшееся, и не мог я высказываться, если не подбирал я подходящего слова, выученного не усердием учения, а разговорами, в которых упражнялись уши мои. Из этого следует, что большую силу в познании этих вещей имеет свободное стремление, чем боязливое принуждение; но это принуждение сдерживает распущенность той любознательности законами твоими, Боже, законами твоими, простирающимися от розг учителей до испытаний мучеников, законами твоими, примешивающими спасительные горечи, призывающие нас обратно к тебе от губительных сладостей, увлёкших нас прочь от тебя.

Услышь, отец, мою молитву, да не ослабнет душа моя под твоим началом, и да не ослабею я сам в исповедании милосердия твоего, посредством которого отвёл ты меня от всех злых путей моих: чтобы стал ты для меня сладостнее всех увлекавших меня соблазнов; чтобы возлюбил я тебя наисильнейшею любовью; чтобы принял я покровительство твоё со всей моей сердечностью; и чтобы удалил ты меня от всех искушений моих до конца. Ибо вот есть ты, отец, мой царь и Бог, которому да воспослужит всё полезное, чему я научился ещё мальчиком, и да воспослужит тебе всё то, что я говорю, пишу, читаю и считаю: ибо мне, учившемуся суетным наукам, ты дал своё наставление, и отпустил мне грехи суетных моих наслаждений. И всё же выучил я в этих вещах много полезных слов, которые, однако же, можно было бы выучить и по текстам несуетным – это путь безопасный, по которому детям следовало бы идти.

Но о горе тебе, поток людских страстей! кто же воспротивится тебе? до каких пор ты не иссякнешь? как долго будешь ты топить в страшном и великом море сыновей Евы, в море, которое с трудом переплывают и взошедшие на корабль? разве не в тебе я читал о громовержце и прелюбодее Юпитере? Не мог он делать и то и другое одновременно, но так устроено, чтобы сводником выступал ложный гром для подражания настоящему прелюбодеянию. Кто из учителей в плащах прислушается с трезвым ухом к человеку, созданному из того же праха, что и они, восклицающему и говорящему: “Это Гомер человеческие качества перенёс на богов, но я бы хотел, чтобы качества божественные перенёс он на людей”? Ибо и правда говорится, что выдумал эти вещи Гомер: приписываются божественные качества постыдным людям, чтобы не считались мерзости мерзостями, и ежели кто-то совершит подобное, чтобы считалось, что не порочным людям он подражает, а богам, живущим на небесах.

И всё же, о адский поток, бросают в тебя сынов человеческих за плату, чтобы изучали эти вещи, и большое дело делается, да и при том публично, на форуме, перед лицом законов, присуждающих жалованье сверх платы; и бьёшься ты о скалы и восклицаешь: “Здесь учатся словам, здесь приобретают красноречие, наиболее необходимое для раскрытия мыслей и убеждения других.” И мы действительно бы не узнали таких слов, как “золотой дождь”, “лоно”, “обман” и “небесные дворцы”; не узнали бы их, если бы Теренций не вывел молодого негодяя, ставящего себе Юпитера в пример для своего бесчинства, когда тот разглядывал некую картину на стене, в которой Юпитер некогда послал золотой дождь в лоно Данаи, обернувшись этой женщине обманом. И смотри, как он разжигает свою похоть словно небесным наставлением: “Но какой бог!”, говорит он, “который сотрясает небесные просторы величайшим громом! Неужели я, обычный человечишка, не сделал бы того же? Я уже сделал это, и с охотой!” Нет, это не правда, что через такое буйство эти слова учатся лучше, но правда, что через эти слова это буйство совершается с большей уверенностью. Нет, не обвиняю я эти слова, подобные отборным и драгоценным сосудам, но обвиняю вино заблуждения, которое нам в них подносилось пьяными учителями; и если мы не пили, нас наказывали, и не позволялось нам обратиться к трезвому судье. Но теперь, Боже мой, в твоём взоре спокойна моя память, и свободно говорю я эти вещи: ибо охотно я выучился этим наукам и ими наслаждался, несчастный, и назывался мальчиком, подающим надежды.

Позволь мне сказать, мой Боже, о разуме моём, твоём даровании, растрачивавшемся на всякие безумия. Однажды задалось мне упражнение, весьма тревожное для моей души: с одной стороны, наградой похвалы, с другой – страхом позора или плётки: чтобы озвучил я слова гневающейся и горюющей Юноны, что не может она отвратить от Италии царя троянцев, слова, которые я не слышал, чтобы она говорила. Но заставляли нас бродить вслед за поэтическими вымыслами и пересказывать прозой сказку, которую поэт связал в стихи. И тот почитался говорящим лучше, в ком гнев и горе, соответствующие персонажу, выражались сильнее, когда слова его подобающе облекали мысли. К чему же это было, о мой Боже, о истинная жизнь, к чему же это было, что мне, декламирующему, воздавалось больше похвалы, чем сверстникам моим и соученикам? разве не было это лишь дымом и ветром? неужели не было других предметов, где упражнялись бы мой язык и разум? Славословия тебе, отец, славословия тебе должны были служить опорой для побегов сердца моего, и не схватили бы его летучие твари как постыдную добычу, через пустоты пустяков. Ибо не только одним способом приносятся жертвы ангелам-отступникам.

Чему же удивляться, что так я увлекался в суету и уходил от тебя, мой Боже, уходил прочь, когда мне в пример для подражания ставились люди, которые, даже если произнесут нечто недурное, но с варваризмом или солецизмом, то бывали порицаемы, а если же похоть свою произносили безупречными, умело выстроенными фразами, обильно и красноречиво, то гордились, восхваляемые? Ты видишь это, отец, и молчишь, долготерпеливый, многомилостивый и справедливый. Но неужели будешь молчать вечно? И вот сейчас ты вытягиваешь из этой страшной бездны душу, ищущую тебя и жаждущую твоей услады, сердце которой говорит тебе, “Искал я лик твой”. Лик твой, отец, я буду искать: ибо далеко я был от лика твоего, пребывая в тёмной страсти. Ибо не ногами и не в пространстве уходят от тебя и приходят к тебе, и не искал тот младший сын твоих коней, колесниц или кораблей, и не улетал на видимых крылиях, и не шагал, двигая коленом, чтобы, живя в далёкой стране, промотать всё то, что ты, сладкий отец, дал уходящему, и ещё слаще тому, кто возвращается: в похотливой страсти, которая суть тьма, далёкая от лика твоего.

Смотри, мой Господь и Бог, и терпеливо, как ты смотришь, смотри, как усердно сыны человеческие соблюдают правила о буквах и слогах, полученные от прежних говорящих, и как пренебрегают нетленными заветами вечного спасения, полученными от тебя: ведь тот, кто держит или учит тем ветхим договорённостям о звуках, если вопреки грамматическому учению без придыхания озвучит первый слог из “homo”, то больше не угодит людям, чем если бы вопреки заповедям твоим он возненавидел человека, сам будучи человеком. Будто кто-нибудь от какого угодно врага терпит больший вред, чем от самой той ненависти, которой он против него исполнен, или будто кто-нибудь, преследуя другого, больше разоряет его, чем сердце своё, полное вражды? И правда, что знание букв не глубже, чем на сердцах записанная совесть, говорящая, что делаешь другому то, чего не хотел бы претерпеть сам. Как сокрыт ты, молчаливо пребывающий в вышних, о единый и могучий Бог, неутомимым законом своим рассеивающий карающие слепоты на запретные вожделения, когда человек, жадно ищущий славы красноречия, перед судьёй-человеком, в окружении толпы людей, преследуя своего врага с чудовищнейшей ненавистью, бдительнейше остерегается, чтобы ошибкой языка не сказать “inter hominibus”, а чтобы безумием своим не устранить человека из числа людей, не остерегается.

Я, мальчик, лежал несчастный на пороге этих нравов, и это была арена, на которой я упражнялся; и больше я боялся совершить варваризм, чем боялся, если совершу, завидовать другим. Говорю я эти вещи и исповедуюсь тебе, мой Боже, исповедуюсь в вещах, в которых я был восхваляем теми, кому угодить означало для меня достойную жизнь. Ибо не видел я той бездны, в которую я был брошен прочь от взора твоего. Ибо среди тех людей был ли кто постыднее меня, когда я не угождал даже им, осыпая бесчисленными обманами родителей, воспитателей, учителей, из любви к играм, из страсти смотреть на безделища и подражать зрелищам с неугомонностью? Я также крал из кладовой родителей и со стола: по велению ли чревоугодия, или чтобы иметь, что дать мальчикам, продававшим мне свою игру, которою они и сами наслаждались, хотя и продавали её. В этой же игре я часто гнался за обманчивыми победами, уже побеждённый пустым желанием превосходства. Но что я так не желал терпеть от других и так яростно обличал, если ловил, как не то самое, что я делал сам? и если я, пойманный, был обвиняем, то краше было мне свирепствовать, чем уступить. Не это ли мальчишеская невинность? Нет, отец, это не она. Восклицаю тебе, мой Боже: ибо эти вещи суть те, что переходят от воспитателей и учителей, от орешков, мячиков и воробьёв, к наместникам и царям, к золоту, поместьям и рабам: они переходят в старшие возрасты подобно тому, как на смену розгам приходят большие наказания. Маленький рост ребёнка ты сделал символом смирения, когда ты, наш царь, сказал, “Таковых есть царствие небесное.”

И однако же тебе, отец, тебе, превосходнейшему и совершеннейшему основателю и вседержателю вселенной, тебе, наш Бог, хвала – даже если бы ты пожелал, чтобы я остался лишь мальчиком. Ибо был я и тогда, и заботился, живя и чувствуя, о благополучии своём, следе тайнейшего единства, из которого я родом. Внутренним своим чувством я смотрел за целостностью своих чувств. Радовался истине в малых рассуждениях о малых вещах. Обманутым быть не хотел, был силён памятью, оснащался речью, утешался дружбой, гнал прочь печаль, презрение, невежество. Что же не заслуживает удивления и похвалы в таком создании? но всё это было дано мне моим Богом. Не сам я дал себе это, и это всё благо, всё это я. Благ, следовательно, тот, кто создал меня, и он же моё благо, и ему восхваляю я всё то, что имел ребёнком. Ибо в том я грешил, что искал удовольствий, истин, величины не в нём, а в его творениях, и так низвергался в боль, смятение, блуждание. Хвала тебе, радость моя, моя честь и опора, Бог мой, хвала тебе от дарований твоих: сохрани их мне. Ибо так ты сохранишь меня, и приумножится и усовершенствуется всё то, что дал ты мне, и пребуду я с тобой, потому что само бытие моё – твой дар.